Verehrter Herr,

ich schicke Ihnen hiermit den Schluß meiner Proclamation: wir wollen im letzten Satz des ersten Theils das Wort „exekutiren“ vermeiden und dafür etwa sagen: niet- und nagelfest machen. —

Ich halte es aufrichtig für möglich, die ganze absurde Lage Europa’s durch eine Art von welthistorischem Gelächter in Ordnung zu bringen, ohne daß auch nur ein Tropfen Bluts zu fließen brauchte. Anders ausgedrückt: das Journal des Débats genügt..

N.

Meinen ergebensten Glückwunsch zu heute!

Geehrter Herr,

ich muß mir das Gedicht noch einmal ausbitten, das den Schluß vom Ecce homo macht: es heißt Ruhm und Ewigkeit, — ich habe es noch zuallerletzt geschickt.

N.

Der Gedanke einer Publikation Fuchs—Köselitz ist aufgegeben.

Acht Inedita und inaudita, dem Dichter der Isoline meinem Freund und Satyr mit hoher Auszeichnung überreicht: mag er mein Geschenk der Menschheit überreichen

Nietzsche Dionysos

Indem ich der Menschheit eine unbegrenzte Wohlthat erweisen will, gebe ich ihr meine Dithyramben.

Ich lege sie in die Hände des Dichters der Isoline, des größten und ersten Satyr, der heute lebt — und nicht nur heute…

Dionysos

C. G. Naumann Leipzig

Manuscript der zwei Schlußgedichte

Die Ereignisse haben die kleine Schrift Nietzsche contra W. vollständig überholt: senden Sie mir umgehend das Gedicht, das den Schluß macht, ebenso wie das letztgesandte Gedicht „Ruhm und Ewigkeit“. Vorwärts mit Ecce!

Telegraphiren Sie Herrn Gast!

Adresse nach wie vor

Turin

Herrn Strindberg

Eheu?… Nicht mehr Divorçons?…

Der Gekreuzigte

Fräulein von Salis.

Die Welt ist verklärt, denn Gott ist auf der Erde. Sehen Sie nicht, wie alle Himmel sich freuen? Ich habe eben Besitz ergriffen von meinem Reich, werfe den Papst ins Gefängniß und lasse Wilhelm, Bismarck und Stöcker erschießen.

Der Gekreuzigte.

Man erzählt mir, daß ein gewisser göttlicher Hanswurst dieser Tage mit den Dionysos-Dithyramben fertig geworden ist…

An die Prinzeß Ariadne, meine Geliebte.

Es ist ein Vorurtheil, daß ich ein Mensch bin. Aber ich habe schon oft unter den Menschen gelebt und kenne Alles, was Menschen erleben können, vom Niedrigsten bis zum Höchsten. Ich bin unter Indern Buddha, in Griechenland Dionysos gewesen, — Alexander und Caesar sind meine Inkarnationen, insgleichen der Dichter des Shakespeare Lord Bakon. Zuletzt war ich noch Voltaire und Napoleon, vielleicht auch Richard Wagner … Dies Mal aber komme ich als der siegreiche Dionysos, der die Erde zu einem Festtag machen wird… Nicht daß ich viel Zeit hätte… Die Himmel freuen sich, daß ich da bin… Ich habe auch am Kreuze gehangen…

Dies breve an die Menschheit sollst du herausgeben, von Bayreuth aus, mit der Aufschrift:

Die frohe Botschaft.

Ariadne, ich liebe Dich! Dionysos

Meinem Freunde Georg.

Nachdem Du mich entdeckt hast, war es kein Kunststück mich zu finden: die Schwierigkeit ist jetzt die, mich zu verlieren…

Der Gekreuzigte.

Herrn Hanns von Bülow..

In Anbetracht, dass Sie angefangen haben und der erste Hanseat gewesen, ich, in aller Bescheidenheit, bloss der Dritte Veuve Cliquot-Ariadne, darf ich Ihnen schon nicht das Spiel verderben: vielmehr verurtheile ich Sie zum „Löwen von Venedig“ — der mag Sie fressen…

Dionysos

Meinem verehrungswürdigen Jakob Burckhardt.

Das war der kleine Scherz, dessentwegen ich mir die Langeweile, eine Welt geschaffen zu haben, nachsehe. Nun sind Sie — bist du — unser grosser grösster Lehrer: denn ich, zusammen mit Ariadne, habe nur das goldne Gleichgewicht aller Dinge zu sein, wir haben in jedem Stücke Solche, die über uns sind…

Dionysos.

Nachdem sich unwiederruflich herausgestellt hat, daß ich eigentlich die Welt geschaffen habe, erscheint auch Freund Paul im Weltenplan vorgesehen: er soll, zusammen mit Monsieur Catulle Mendès, einer meiner großen Satyrn und Festthiere sein.

Dionysos.

Meinem maëstro Pietro

Singe mir ein neues Lied: die Welt ist verklärt und alle Himmel freuen sich.

Der Gekreuzigte.

Nachtrag zu den „Memoiren einer Idealistin“

Obwohl Malvida bekanntlich Kundry ist, welche gelacht hat in einem Augenblick, wo die Welt wackelte, so ist ihr doch Viel verziehn, weil sie mich viel geliebt hat: siehe ersten Band der „Memoiren“ … Ich verehre alle diesen ausgesuchten Seelen um Malvida in Natalie lebt ihr Vater und der war ich auch.

Der Gekreuzigte

Dem Freunde Overbeck und Frau

Obwohl ihr bisher einen geringen Glauben an meine Zahlungsfähigkeit bewiesen habt, hoffe ich doch noch zu beweisen, dass ich Jemand bin, der seine Schulden bezahlt — zum Beispiel gegen euch… Ich lasse eben alle Antisemiten erschiessen…

Dionysos.

Meinem Brummbär Erwin

Auf die Gefahr hin, dich nochmals durch meine Blindheit gegen Monsieur Taine, der ehemals den Veda gedichtet hat zu entrüsten, wage ich es, dich unter die Götter zu versetzen und die allerliebste Göttin neben dich…

Dionysos.

[+ + +] meiner Göttlichkeit gehört: ich werde die Ehre haben, dafür an mir Rache zu nehmen..

Dionysos

Herrn Reichsgerichtsrath Dr. Wiener

Obwohl Sie mir die Ehre erwiesen haben, den „Fall Wagner“ für Wagner vernichtend zu finden, wagt es besagter Wagner dennoch, seine décadence durch eine welthistorische Unzurechnungsfähigkeit ans Licht zu stellen — in lucem aeternam…

Dionysos.

Den erlauchten Polen

Ich gehöre zu euch, ich bin mehr noch Pole als ich Gott bin, ich will euch Ehren geben, wie ich Ehren zu geben vermag… Ich lebe unter euch als Matejo…

Der Gekreuzigte

Meinem geliebten Sohn Mariani..

Mein Friede sei mit dir! Ich komme Dienstag nach Rom, um seiner Heiligkeit meine Ehrfurcht zu erweisen…

Der Gekreuzigte.

Meinem geliebten Sohn Umberto

Mein Friede sei mit dir! Ich komme Dienstag nach Rom und will dich neben seiner Heiligkeit dem Papst sehn.

Der Gekreuzigte

Dem Hause Baden

Kinder, das thut nicht gut, wenn man sich mit den verrückten Hohenzollern einlässt, obwohl man, durch Stéphanie, von meiner Rasse ist… Zieht euch bescheiden ins Privatleben zurück, denselben Rath gebe ich Baiern…

Der Gekreuzigte

Lieber Herr Professor,

zuletzt wäre ich sehr viel lieber Basler Professor als Gott; aber ich habe es nicht gewagt, meinen Privat-Egoismus so weit zu treiben, um seinetwegen die Schaffung der Welt zu unterlassen. Sie sehen, man muß Opfer bringen, wie und wo man lebt. — Doch habe ich mir ein kleines Studenten-Zimmer reservirt, das dem Palazzo Carignano (— in dem ich als Vittorio Emanuele geboren bin) gegenüber liegt und außerdem erlaubt, die prachtvolle Musik unter mir, in der Galleria Subalpina, von seinem Arbeitstisch aus zu hören. Ich zahle 25 fr. mit Bedienung, besorge mir meinen Thee und alle Einkäufe selbst, leide an zerrissenen Stiefeln und danke dem Himmel jeden Augenblick für die alte Welt, für die die Menschen nicht einfach und still genug gewesen sind. — Da ich verurtheilt bin, die nächste Ewigkeit durch schlechte Witze zu unterhalten, so habe ich hier eine Schreiberei, die eigentlich, nichts zu wünschen übrig läßt, sehr hübsch und ganz und gar nicht anstrengend. Die Post ist 5 Schritt weit, da stecke ich selber die Briefe hinein, um den großen Feuilletonisten der grande monde abzugeben. Ich stehe natürlich mit dem Figaro in näheren Beziehungen, und damit Sie einen Begriff bekommen, wie harmlos ich sein kann, so hören Sie meine ersten zwei schlechten Witze:

Nehmen Sie den Fall Prado nicht zu schwer. Ich bin Prado, ich bin auch der Vater Prado, ich wage zu sagen, daß ich auch Lesseps bin… Ich wollte meinen Parisern, die ich liebe, einen neuen Begriff geben — den eines anständigen Verbrechers. Ich bin auch Chambige — auch ein anständiger Verbrecher.

Zweiter Witz. Ich grüße die Unsterblichen Monsieur Daudet gehört zu den quarante

Astu.

Was unangenehm ist und meiner Bescheidenheit zusetzt, ist, daß im Grunde jeder Name in der Geschichte ich bin; auch mit den Kindern, die ich in die Welt gesetzt habe, steht es so, daß ich mit einigem Mißtrauen erwäge, ob nicht Alle, die in das „Reich Gottes“ kommen, auch aus Gott kommen. In diesem Herbst war ich, so gering gekleidet als möglich, zwei Mal bei meinem Begräbnisse zugegen, zuerst als conte Robilant nein, das ist mein Sohn, insofern ich Carlo Alberto bin, meine Natur unten) aber Antonelli war ich selbst. Lieber Herr Professor, dieses Bauwerk sollten Sie sehn; da ich gänzlich unerfahren in den Dingen bin, welche ich schaffe, so steht Ihnen jede Kritik zu, ich bin dankbar, ohne versprechen zu können, Nutzen zu ziehn. Wir Artisten sind unbelehrbar. — Heute habe ich mir meine Operette — genial-maurisch — angesehn, bei dieser Gelegenheit auch mit Vergnügen constatirt, daß jetzt Moskau sowohl wie Rom grandiose Sachen sind. Sehen Sie, auch für die Landschaft spricht man mir das Talent nicht ab. — Erwägen Sie, wir machen eine schöne schöne Plauderei, Turin ist nicht weit, sehr ernste Berufspflichten fehlen vor der Hand, ein Glas Veltliner würde zu beschaffen sein. Neglige des Anzugs Anstandsbedingung.

In herzlicher Liebe Ihr
Nietzsche

Morgen kommt mein Sohn Umberto mit der lieblichen Margherita, die ich aber auch nur hier in Hemdsärmeln empfange. Der Rest für Frau Cosima… Ariadne… Von Zeit zu Zeit wird gezaubert…

Ich gehe überall hin in meinem Studentenrock, schlage hier und da Jemandem auf die Schulter und sage: siamo contenti? son dio, ho fatto questa caricatura…

Ich habe Kaiphas in Ketten legen lassen; auch bin ich voriges Jahr von den deutschen Ärzten auf eine sehr langwierige Weise gekreuzigt worden. Wilhelm Bismarck und alle Antisemiten abgeschafft.

Sie können von diesen Brief jeden Gebrauch machen, der mich in der Achtung der Basler nicht heruntersetzt. —

Уважаемый господин,

прилагаю к этому заключение моей прокламации: в последнем предложении первой части мы хотим избежать слова „exekutiren“ и вместо этого сказать: прибить гвоздями. —

Я искренне считаю возможным привести в порядок всю абсурдную ситуацию в Европе с помощью своего рода всемирно-исторического смеха, без необходимости проливать хоть каплю крови. Иными словами: достаточно Journal des Débats..

Н.

Мои самые почтительные поздравления с сегодняшним днём!

Уважаемый господин,

я должен ещё раз попросить стихотворение, которое завершает Ecce homo: оно называется Слава и Вечность, — я отправил его в последний момент.

Н.

Мысль о публикации Фукс—Кёселиц отброшена.

Восемь неизданных и неслыханных, поэту Изолине, моему другу и сатиру, с высоким отличием врученных: пусть он передаст мой дар человечеству

Ницше Дионис

Желая оказать человечеству безграничное благодеяние, я дарю ему свои дифирамбы.

Я вручаю их поэту Изолины, величайшему и первому сатиру, живущему сегодня — и не только сегодня…

Дионис

C. G. Naumann Leipzig

Рукопись двух заключительных стихотворений

События полностью опередили маленькую работу Ницше против В.: пришлите мне немедленно стихотворение, которое завершает её, а также последнее присланное стихотворение „Слава и вечность“. Вперёд с Ecce!

Отправьте телеграмму господину Гасту!

Адрес по-прежнему

Турин

Господину Стриндбергу

Увы?… Больше не Divorçons?…

Распятый

Фройляйн фон Залис.

Мир преображён, ибо Бог на земле. Не видите ли вы, как все небеса ликуют? Я только что овладел своим царством, бросаю папу в тюрьму и приказываю расстрелять Вильгельма, Бисмарка и Штёкера.

Распятый.

Мне рассказывают, что некий божественный шут в эти дни завершил дифирамбы Дионису...

Княгине Ариадне, моей возлюбленной.

Это предрассудок, что я человек. Но я уже часто жил среди людей и знаю всё, что могут пережить люди, от самого низкого до самого высокого. Я был Буддой среди индийцев, в Греции — Дионисом, — Александр и Цезарь — мои инкарнации, как и поэт Шекспира лорд Бэкон. В последний раз я был ещё Вольтером и Наполеоном, возможно, также Ричардом Вагнером… Но на этот раз я прихожу как победоносный Дионис, который превратит землю в праздник… Не то чтобы у меня было много времени… Небеса радуются, что я здесь… Я также висел на кресте…

Это краткое послание человечеству ты должен опубликовать из Байройта с заголовком:

Радостная весть.

Ариадна, я люблю тебя! Дионис

Моему другу Георгу.

После того, как ты меня обнаружил, найти меня не составило труда: трудность теперь в том, чтобы потерять меня…

Распятый.

Господину Ханнсу фон Бюлову..

Учитывая, что Вы начали и были первым ганзейцем, я, со всей скромностью, всего лишь третья Вдова Клико-Ариадна, не смею портить Вам игру: более того, я осуждаю Вас на «Льва Венеции» — пусть он Вас съест…

Дионис

Моему достопочтенному Якобу Буркхардту.

Это была маленькая шутка, ради которой я прощаю себе скуку создания мира. Теперь вы — ты — наш великий, величайший учитель: ибо я, вместе с Ариадной, должен быть лишь золотым равновесием всех вещей, у нас в каждом куске есть те, кто выше нас…

Дионис.

После того как неопровержимо выяснилось, что я, собственно, создал мир, друг Пауль также предусмотрен в плане миров: он должен, вместе с месье Катуллом Мендесом, быть одним из моих больших сатиров и праздничных животных.

Дионис.

Моему маэстро Пьетро

Спой мне новую песню: мир преображён, и все небеса ликуют.

Распятый.

Дополнение к «Мемуарам идеалистки»

Хотя Мальвида, как известно, Кундри, которая смеялась в тот момент, когда мир дрожал, ей многое прощено, потому что она сильно любила меня: см. первый том «Мемуаров»… Я почитаю всех этих избранных душ вокруг Мальвиды; в Наталии живёт её отец, и им был я.

Распятый

Другу Овербеку и его жене

Хотя вы до сих пор проявляли мало веры в мою платежеспособность, я все же надеюсь доказать, что я тот, кто платит по своим долгам — например, перед вами… Я как раз приказываю расстрелять всех антисемитов…

Дионис.

Моему ворчуну Эрвину

Рискуя снова разгневать тебя своей слепотой по отношению к месье Тэну, который когда-то сочинил Веды, я осмеливаюсь вознести тебя среди богов и поставить рядом с тобой милейшую богиню…

Дионис.

[+ + +] моей божественности принадлежит: я буду иметь честь отомстить за это на себе месть..

Дионис

Господину советнику Имперского суда доктору Винеру

Хотя Вы оказали мне честь, сочтя «Случай Вагнера» разрушительным для Вагнера, упомянутый Вагнер всё же осмеливается выставить свою декадансность на свет через мирово-историческую невменяемость — в lucem aeternam…

Дионис.

Возвышенным полякам

Я принадлежу вам, я больше поляк, чем Бог, я хочу воздать вам честь, как только могу… Я живу среди вас как Матея…

Распятый

Моему любимому сыну Мариани..

Мой мир с тобой! Я приеду во вторник в Рим, чтобы выразить его святейшеству своё почтение…

Распятый.

Моему любимому сыну Умберто

Мой мир с тобой! Я приеду во вторник в Рим и хочу увидеть тебя рядом с Его Святейшеством Папой.

Распятый

Дому Баден

Дети, это нехорошо, когда связываешься с безумными Гогенцоллернами, хотя через Стефанию вы моей расы… Уйдите скромно в частную жизнь, тот же совет даю Баварии…

Распятый

Дорогой господин профессор,

в конце концов, я был бы гораздо охотнее базельским профессором, чем Богом; но я не осмелился зайти так далеко в своём частном эгоизме, чтобы ради него отказаться от сотворения мира. Вы видите, приходится приносить жертвы, где бы и как бы ни жил. — Однако я зарезервировал для себя маленькую студенческую комнату, которая находится напротив Palazzo Carignano (— в котором я родился как Витторио Эмануэле) и, кроме того, позволяет слушать великолепную музыку внизу, в Galleria Subalpina, прямо с рабочего стола. Я плачу 25 франков с обслуживанием, сам завариваю чай и делаю все покупки, страдаю от порванных сапог и благодарю небо каждую минуту за старый мир, для которого люди не были достаточно простыми и тихими.

Не воспринимайте случай Прадо слишком серьёзно. Я — Прадо, я также отец Прадо, осмелюсь сказать, что я также Лессепс… Я хотел дать своим парижанам, которых я люблю, новое понятие — понятие порядочного преступника.Я тоже Шамбиж — и приличный преступник.

Вторая шутка. Я приветствую бессмертных: месье Доде принадлежит к сорока

Astu.

Что неприятно и задевает мою скромность, так это то, что в основе своей каждое имя в истории — это я; даже с детьми, которых я произвёл на свет, дело обстоит так, что я с некоторым недоверием размышляю, не приходят ли все, кто входит в «Царство Божие», также из Бога. Этой осенью я, насколько возможно скромно одетый, дважды присутствовал на своих похоронах: сначала как граф Робилант — нет, это мой сын, поскольку я — Карло Альберто, моя природа внизу) — но Антонелли был я сам.

Дорогой господин профессор, вам следовало бы увидеть это сооружение; поскольку я совершенно неопытен в том, что создаю, то любая критика с вашей стороны уместна, я благодарен, не обещая, однако, извлечь из неё пользу. Мы, художники, неисправимы. — Сегодня я посмотрел свою оперетту — гениально-мавританскую — и с удовольствием отметил, что теперь и Москва, и Рим — величественные места. Видите ли, даже в пейзаже мне не отказывают в таланте. — Подумайте, мы могли бы приятно побеседовать, Турин недалеко, серьёзных профессиональных обязанностей на данный момент нет, и бутылку Велтлинера можно было бы раздобыть.

Небрежность костюма — условие приличия.

С сердечной любовью Ваш
Ницше

Завтра приезжает мой сын Умберто с прелестной Маргаритой, но и их я принимаю здесь в одной рубашке. Остальное для фрау Козимы… Ариадна… Время от времени колдуется…

Я хожу повсюду в своём студенческом плаще, хлопаю здесь и там кого-нибудь по плечу и говорю: siamo contenti? son dio, ho fatto questa caricatura…

Я велел заковать Каиафу в цепи; также в прошлом году немецкие врачи распяли меня очень долгим способом. Вильгельм Бисмарк и все антисемиты упразднены.

Вы можете использовать это письмо как угодно, лишь бы оно не уронило меня в уважении базельцев. —