Diese Partitur wird fruchtbringender in Ihren Händen sein, mein lieber Freund Köselitz, als in den meinen: sie sehnt sich gewiss längst nach einem würdigeren Besitzer und Jünger der Kunst als ich es bin, im Fall etwas von der Seele des grossen Mannes, der sie mir gab, daran hängen geblieben ist. Was ich von Ihnen wünsche, wird wohl in der Hauptsache dasselbe sein, was Sie von Sich wünschen; genug dass ich Sie mir öfter Goethe-Faustisch also redend denke:

„— dieser Erdenkreis

„Gewährt noch Raum zu grossen Thaten.

„Erstaunenswürdiges soll gerathen,

„Ich fühle Kraft zu kühnem Fleiss.“

Neujahr 1878

Treugesinnt
Ihr Freund und Lehrer
Friedrich Nietzsche

Dieses Werk, ursprünglich ein Geschenk Richard Wagner’s welches ich in Tribschen empfing, als ich 1869 dort mit ihm zum ersten Mal Weihnachten feierte, lege ich heute in die Hände des Herrn Paul Widemann, ebensowohl um ihm ein Zeichen meiner warmen und tiefen Hochschätzung zu geben, als um ein Unterpfand seiner Erinnerung an mich in seinem Besitz zu wissen. Möge der treffliche Freund sich dessen immer bewußt sein, daß ich treu in der Hoffnung auf sein Können und seine Kunst, treu im Glauben an seine große Kraft, Erfindungsgabe und Ausdauer bleiben werde. Ja, einst kommt der Tag, wo alles Erhoffte und Geglaubte sich erfüllt hat!

Friedrich Nietzsche

R<ichard> W<agner> und Fr<au>

Indem ich — übersende, lege ich mein Geheimniß vertrauensvoll in Ihre und Ihrer edlen Gem<ahlin> Hände und nehme an daß es nunmehr auch Ihr Geh<eimnis> sei. Dies Buch ist von mir: ich habe meine innerste Empfind<ung> über menschliche Dinge darin ans Licht gebracht und zum ersten Male die Peripherie meines eigenen Denkens umlaufen. In Zeiten, welche voller Parox<ismus> und Qualen waren, war dies Buch mein Trostmittel, welches nicht versagte, wo alle anderen Trostm<ittel> versagten. Vielleicht lebe ich noch, weil ich seiner fähig war.

Es mußte <ein> Pseudon<ym> gewählt werden, einmal weil ich die Wirkung meiner früheren Schriften nicht stören mochte, sodann weil die öffentl<iche> und private Beschmutzung der Würde meiner Person damit verhindert werden soll (weil meine Gesundheit dergleichen nicht mehr aushält) endlich und namentlich, weil ich eine sachliche Diskussion möglich machen wollte, an der auch meine so intelligenten Freunde aller Art theilnehmen können, ohne daß ein Zartgefühl ihnen wie bisher dabei im Wege stand. Niemand will gegen meinen Namen schreiben und reden. Aber ich weiß keinen von ihnen, der die Ansichten dieses Buches hätte, bin aber sehr lernbegierig in Bezug auf die Gegengründe, welche in diesem Falle vorzubringen sind.

Mir ist zu Muthe wie einem Offizier der eine Schanze gestürmt hat. Zwar verwundet — aber er ist oben und — entrollt nun seine Fahne. Mehr Glück, viel mehr als Leid, so furchtbar das Schauspiel rings herum ist.

Obschon ich wie gesagt niemanden kenne, der jetzt noch mein Gesinnungsgenosse ist, habe ich doch die Einbildung, nicht als Individuum sondern als Collektivum gedacht zu haben — das sonderbarste Gefühl von Einsamkeit und Vielsamkeit. — Herold vorangeritten, <der> nicht genau weiss, ob die Ritterschaft ihm nachkommt oder ob sie noch existirt.

Bitte, lieber Herr Schmeitzner, bringen Sie dies auf dem Manuskript in Ordnung, ich finde die Stelle nicht in meinen Papieren

Sie sind so gut, lieber, lieber Freund, mit Ihren Wünschen und Verheißungen und ich bin jetzt so arm. Jeder Ihrer Briefe ist ein schönes Stück Lebensfreude für mich, aber ich kann Ihnen Nichts, gar Nichts dagegen geben. Wieder sind, während der Weihnachtsferien, böse, böse Tage, ja Wochen an mir vorbeigezogen: nun wollen wir sehen, was das neue Jahr kann. Uns zusammenbringen? Ich halte daran fest.

Gestern kam, von Wagner gesandt, der Parsifal in mein Haus. Eindruck des ersten Lesens: mehr Liszt, als Wagner, Geist der Gegenreformation; mir, der ich zu sehr an das Griechische, menschlich Allgemeine gewöhnt bin, ist Alles zu christlich zeitlich beschränkt; lauter phantastische Psychologie; kein Fleisch und viel zu viel Blut (namentlich beim Abendmahl geht es mir zu vollblütig her), dann mag ich hysterische Frauenzimmer nicht; Vieles, was für das innere Auge erträglich ist, wird bei der Aufführung kaum auszuhalten sein: denken Sie Sich unsere Schauspieler betend, zitternd und mit verzückten Hälsen. Auch das Innere der Gralsburg kann auf der Bühne nicht wirkungsvoll sein, ebensowenig der verwundete Schwan. Alle diese schönen Erfindungen gehören in’s Epos und, wie gesagt, für’s innere Auge. Die Sprache klingt wie eine Übersetzung aus einer fremden Zunge. Aber die Situationen und ihre Aufeinanderfolge — ist das nicht von der höchsten Poesie? Ist es nicht eine letzte Herausforderung der Musik?

Soviel für heute, nehmen Sie fürlieb. Ihnen und Ihrer lieben Frau Gemahlin

treu ergeben
Ihr Freund Nietzsche.

P. S. Lipiner ist, nach seinem Brief an mich, ein guter Wagnerianer; beiläufig sollte man es fast wünschen, er möchte den Parsifal noch einmal überdichten.

Hochgeehrter Herr Verleger!

Heute nur so viel, dass ich gerne bereit bin, Ihren Vorstellungen nachzugeben, denn es handelt sich hier um Ihren Vortheil, über den Sie natürlich ein besserer Richter sein müssen, als ich es sein kann. Umsomehr bitte ich um die schon erwähnte Verschwiegenheit während der Herstellung des Buches und um die möglichste Beschleunigung derselben (ich erwarte die verheissenen 5 Bogen wöchentlich).

Mit herzlichem Gruss und Danke
der Ihrige
Prof Dr Friedrich Nietzsche.
(dictirt.)

Der 1. Correcturbogen mit dem Manuscript von Titel und Vorrede geht zu gleicher Zeit an Sie ab.

Hochgeehrter Herr Präsident,

Bei dem anhaltend erschütterten Zustand meiner Gesundheit hatte ich selbst neuerdings die Absicht gefasst, Ihnen ein Gesuch um Entlassung von meiner Stellung als Lehrer an den hiesigen höheren Lehranstalten überhaupt einzureichen. Doch hat mich der Rath meines Arztes und seine Meinung, dass an einer Wiederherstellung nicht zu verzweifeln sei, welche mich wieder in den Stand setzte, wenigstens meiner Aufgabe an der Universität zu genügen, bewogen mein Gesuch für jetzt auf eine endgültige Entbindung von meinen Verpflichtungen am hiesigen Pädagogium zu beschränken. Das Gutachten des Herrn Prof. Dr. Massini, welches es begründet, lege ich bei. Indem ich Sie, hochgeehrter Herr Präsident, demgemäss ersuche, meine Entlassung als Lehrer des Pädagogiums bei einer hohen Erziehungsbehörde zu befürworten und dabei meinem persönlichen Bedauern Ausdruck zu geben, dass ich von einer Anstalt scheiden muss, an der ich gern gewirkt habe, hoffe ich mit dieser abermaligen Anrufung des Wohlwollens einer hohen Behörde, je mehr ich mich zu dessen dankbarer Anerkennung schon verpflichtet fühle, sein Maass nicht zu überschreiten.

Mit vollkommener Hochachtung
Ihr ergebenster Prof. Dr F. Nietzsche

Bitte, corrigiren Sie auf Seite 142 Zeile 6 und 5 von unten: statt: die höchsten Efflorescenzen der Welt muss es heissen:

die absonderlichsten Ausnahmen in der Welt

Ergebenst
F. N.

Hôtel Stadt Paris

Sophienstrasse

Baden-Baden

Ziemlich angegriffen. Bei Dr. Berton. Er wohnt gerade gegenüber. — In Geroldsau: herrlich! Welche Labung!

Hôtel 

Stadt Paris

Sophienstrasse

Warum ist der Winter-Fahrplan mitgeschickt? —

Herzlich der Deine

Adresse:

Hôtel 

Stadt Paris

Sophienstrasse

Baden-Baden

Bis jetzt nicht gut. Schlaflosigkeit Erbrechen Erschöpfung. Doch vertraue ich Ort und Bad (Badehaus und Einrichtung über alles Lob hinaus schön!) Auch das Hôtel ist gut, ordentlich, still; ausser mir nur 3 dauernde Gäste, nach meinem Wunsche. Dank für Karte. — Frage Freifr<au> von der Pahlen, ob sie und Fr. v. Brevern meine an ihre römische Adresse gesandten 4 Schriften seinerzeit empfangen habe. — Bitte um die Adresse Lipiners. — Bogen 11 sende mir gleich.

Treulich Dein Bruder.

Donnerstag ganz böser Tag: immer zu Bett. Nacht vorher und nachher schlaflos mit viel viel Schmerzen. Schlechtes Wetter. — Danke sehr für Nachrichten und Bogen. —

Fritzsch ist banquerott. Bitte suche sofort mit Köselitz den Brief F.s, worin er um Stundung bittet. Wahrscheinlich ist alles verloren; aber Schmeitzner will sein möglichstes thun. Sende mir den Brief. — Die grauen Hosen und der Fächer fehlten, nimm sie mit nach Naumburg.

Dein Dich herzlich liebender
Bruder.

Freitag./ Das tägl<iche> Leben und die Kost passt für mich, man nimmt alle Rücksichten auf Verdaulichkeit usw. Die schlimmen Tage Tapiocabouill<on>, The-Milch, engl. Bisquits, tout comme chez nous!

Helfen Sie mir, meine Gesundheit verbietet mir alles eigene Handeln in der gemeldeten übeln Angelegenheit. Sie schreiben: „treten Sie die Forderung an die zweite Auflage an mich ab“; bitte schreiben Sie mir den Wortlaut vor, in dem ich das thun kann; in geschäftl<ichen> Dingen bin ich ein Narr. — Fritzsch hat für die erste Aufl<age> Thl. 100 bezahlt; für die zweite hatte ich eben so viel gefordert. Er bat um Stundung und verpflichtete sich brieflich, kein Exemplar zu verkaufen, bevor er mir nicht bezahlt habe. Ich war so artig, ihn 4 Jahre nicht zu mahnen, während er mir damals (Ostern 1874 oder 73?) das nächste Weihnachten in Aussicht stellte. — Im April will ich mit Ihnen in Leipzig zusammentreffen

Ergebenst F. N.

Warnen Sie Herrn Kipke und drohen Sie mit gerichtlichem Einschreiten meinerseits wegen betrügerischen Verkaufs: kein Exemplar darf verkauft werden, bevor das Honorar bezahlt ist — so ist es zwischen mir und F<ritzsch> schriftlich abgemacht. — Ich selber schreibe an Fritzsch. — Nichtwahr, Sie haben der Druckerei gesagt, dass ein Bogen an mich nach Baden, der andre wie bisher an Hr Köselitz nach Basel abgeht? Ich wundre mich, wie langsam und unregelmässig das Alles geht. — Herzlich grüssend

Ihr sehr leidender
F. N.

Danke herzlich. Das Wetter wird schön. Mein Befinden mittelmässig seit letztem Anfalle. Ja wenn ich hier ein Jahr leben könnte! Da könnte man schon gesund werden! — Danke unsrer Mutter für Brief, ich antworte nicht, kann nicht. —

Ich bin ganz wüthend, dass die Correcturbogen nicht an mich kommen; ist es denn eine Spielerei!! Ich muss ja vor Köselitzens und Widemann’s Correcturen selber lesen; deshalb ist es ja eingerichtet. Alle Welt ist verrückt!

Lieber Freund, in N° 237, p. 201 gegen Schluss, fehlt ein Satz: schreiben Sie ihn aus dem Manuscr<ipt> auf eine Postkarte und senden Sie diese sofort an Hr. Schmeitzner, ich habe ihn benachrichtigt. Es heisst im Druck „um seine Neuerung gegen den Papst als Werkzeug zu benutzen.“ Darauf folgt wenn ich mich recht erinnere, ein ganzer Satz, der im Druck fehlt. Dann geht es im Druck weiter „Ohne diese Absichten wäre Luther us.w.

In den ersten 9 Aushängebogen habe ich nicht wenige Druckfehler wahrgenommen, doch nicht eigentlich sinnentstellende.

Sie haben mit mir eine grässliche Mühe!!

Halten Sie Ihr Versprechen und kommen Sie auf einige Tage nach Baden!

Von Herzen Ihr F. N.

Geben Sie den Correcturbogen 13, der hier folgt, nicht eher in die Druckerei, als bis eine Karte von Freund Köselitz bei Ihnen eingetroffen ist. Er hat etwas vergessen aus dem Manuscripte nachzutragen, was der Setzer vergessen hat zu setzen — einen Satz auf p. 201. —

Was die Stelle betrifft, wo ich mich selbst citire, so wird bei der Correctur eine kleine Änderung gemacht werden.

Also 1 Bogen immer an mich nach Baden, der andre nach Basel an Hr. Köselitz. Ich bin sehr pünktlich. Wäre es nur auch die Druckerei! Wie viel Bogen giebt es? — An E W Fr<itzsch> habe ich geschrieben, bin neugierig

Mit ergebenstem Grusse

Bitte, verschaffen und senden Sie mir hierher:

Grisebach, 

die deutsche Litteratur von 1770 an

IIte Auflage. Stuttgart, Kröner.

Sodann: können Sie mir recht billig die jetzt erscheinende deutsche Übersetzung von

Taine, Geschichte der englischen Litteratur erwerben?

Heute morgen schickte ich Bogen 13 an Sie ab.

Mit herzlichem Grusse Ihr
F N.

Eigentlich wüthete ich gar nicht gegen Dich, Du bekamst es nur zu hören, daß ich gegen die ganze Welt wüthete: ein bischen wegen der Druckerei-Bummelei in Chemnitz, ein bischen wegen Fritzsch. (An den ich einen langen Brief schreiben mußte!) Die Gesundheit kommt auch nicht von der Stelle. Seit gestern ist das Wetter scheußlich, vor meinen Fenstern ein Patsch-Matsch-Jahrmarkt. Trotzdem — es geht besser als in Basel, ich esse auch mehr und es bekommt mir. Der Arzt — Fragezeichen?? Das Bad gut und sehr harmlos. Wege herrlich, aber seit gestern keine Möglichkeit zu Gehen. Schicke Hauseggern hierher und schreib ihm ein Paar Worte über mein Befinden zur Entschuldigung. An Overbeck’s herzl<iche> Grüße. Sei nicht böse auf Deinen

F.

die ganze Stelle p. 201 Zeile 8 von oben lautet:

denn der Kaiser schützte ihn, um seine Neuerung gegen den Papst als Werkzeug des Druckes zu verwenden, und ebenfalls begünstigte ihn im Stillen der Papst, um die protestantischen Reichsfürsten als Gegengewicht gegen den Kaiser zu benutzen. Ohne diess seltsame Zusammenspiel der Absichten wäre Luther verbrannt worden u.s.w.

p. 207 heißt es: Trostrede eines desperaten Fortschritts. —

Heute morgen erwartete ich Bogen 14, vergebens!

Leben Sie wohl, schönsten Dank
Ihres ergebenen Dr F N.

Aber, werthester Herr Verleger, Sie erinnern sich unseres Vertrags: Geheimhaltung bis 1 Mai! Davon kann ich nicht mehr nachlassen als diess: vom Augenblicke der Versendung der Freiexempl<are> an dürfen Sie im buchhändl<erischen> Börsenblatte, in den Bayr<euther> Bl<ättern> usw. inseriren, aber nicht eher. Treiben Sie den Buchdrucker echt an, heute kam wieder kein Bogen. —

Ich sende eben Bogen 14. Die Karte mit dem eingeschobenen Satze, dessentwegen ich vorher an Sie (und an Köselitz) schrieb, ist doch in Ihren Händen? —

Fritzsch hat sein Verhältniss zu Hr. K<ipke> befriedigend erklärt. Er schreibt: „Selbstverständlich ist der zukünftige Besitzer von Hr. Kipke zur Zahlung des Honorar’s an Sie verpflichtet worden“. Ich frage Sie: war wirklich Hr. K<ipke> davon unterrichtet, dass F<ritzsch> das Honorar noch nicht gezahlt hat? Oder erfuhr er es erst von Ihnen? — Der Sache nach gleichgültig. —

Mir geht es schlecht, schlecht. Wäre nur diese Drucklegung erst vorbei! Ich soll und kann ja eigentlich nicht lesen und schreiben. Also, helfen Sie, lieber Hr. Verleger. Im April sehen wir uns.

Ihr F. N.

Wann willst Du abreisen? — Also nicht nach Naumburg? Nun dann wird es eine curiose Existenz für mich abgeben; aber in der That, für Dich ist Wiesbaden wahrscheinlich angenehmer und ruhiger — und drei Wochen später kommen wir doch wieder zusammen! — Bitte, entschliesse Dich ganz nach Deiner Neigung. — Wetter winterlich, sehr! aber schön, und meinem Befinden nicht ungünstig. Ich gehe viel im schneeigen Tannenwalde spazieren; viele gute Wege. — Sende dem armen Br<enner> doch in meinem Namen wieder einige Orangen von der kleinen süssen Sorte, es ist Fieberkranken erlaubt zu essen. Ich weiss nicht recht, was ich wünschen soll — so wie ich ihn kenne. Nur kein lebenslängl<iches> Siechthum für ihn, wie er ist. An Kösel<itz> und Widem<ann> herzl<iche> Grüsse: ich hätte die kleinen Bleistiftvorschläge auf den letzten Bogen vermisst: sie sollten ja kein Bedenken zurückhalten, ich bin so dankbar dafür. — Overbeck’s das Beste.

In herzlicher Liebe und Treue der Deine.

Also: Freitag 1,48 am Bahnhof, nachher essen wir zu Mittag. Viel erzählen? Bitte, bringe die Adressen mit, der Bücher wegen. Ebenfalls das Notizbuch, welches Mutter zu Weihnachten mir schenkte, es lag auf dem Schreibtisch oben. Auch ein Pfund guter frischer Chocolade (c. 3 frs.) Sage, dass Köselitz doch bestimmt am Sonntage komme (ich habe ihn nöthig!). Hier Regenwetter; mir geht es nicht ganz gut deshalb, doch seit 13 Tagen keinen Anfall. Bei meiner Karte und Entschliessung bleibt es: von Herzen bitte ich Dich, mit Deiner Klugheit und Liebe darüber hinweg zu kommen. Kündige also getrost. Ich darf sagen, dass nur Gesichtspuncte der höheren Art und nichts Kleinliches mich dabei bestimmen. — Du wirst mit Liebe erwartet und findest das Zimmer neben dem meinen.

Treulich
Der Deine.

Kös<elitz> soll um 5 Uhr Morgens von Basel abfahren! — Bitte frage von Frl. von M<eysenbug> die genaue Adresse G. Monod’s.

Ich komme bestimmt in der ersten Woche des April nach Naumburg. Mit den herzlichsten Grüssen Deines Sohnes.

Friedrich Nietzsche

Sehr erschreckt und betrübt!! Eingabe an Bahn-Direction eben gemacht. Bei der Abreise hatte ich ein Gefühl von einem Unglück. — Mein Befinden ist seitdem immer schlecht gewesen. Auch böses “Wetter. Der treffl<iche> Köselitz half und nützte in allen Stücken.

Schreib, was Deine Gesundheit macht (Vielleicht war es der Dampfkessel der Medea — „Regenerationskur“ der „Verjüngung“

F.

Lieber Herr Schmeitzner!

Sie dürfen die Anzeigen inwendig im Buche machen; wie Sie sagten: Aufhören des Textes auf der 3. letzten Seite, vorletzte Seite leer, letzte Seite Anzeige wie folgt, genau so:

Von demselben Verfasser, Herrn Prof. Dr Friedrich Nietzsche an der Universität Basel (Schweiz) sind bisher bei mir erschienen oder in meinen Verlag übergegangen:

—

—

—

—

die Titel

—

Sodann erschien bei mir:

Dr Paul Rée, Verfasser der „Psychologischen Beobachtungen“ (Berlin, Carl Duncker.)

Der Urspr<ung> d<er> m<oralischen> Empf<indungen> dann Overbeck u.s.w.

Hochgeehrter Herr Verleger, können Sie mir vielleicht diese Woche hierher mit Postanweisung einen Theil des Honorar’s senden, vielleicht Mark 300? Das Übrige übergeben Sie mir bei der persönl<ichen> Begegnung in Leipzig?

Sehr ergeben
Dr F Nietzsche
Baden-Baden, 26 März 1878.

Was Sie bis Mittwoch Abend von Basel absenden (zuletzt also Nachtzug 9 Uhr Mittwoch) kommt in meine Hände in Baden, (von wo ich Donnerstag Vormittag fortreise)

Wie gut und schön von Ihnen, dass Sie bei mir waren!

Treulich Ihr
F.N.

Bitte, als Schluss-aphorism das 8 Hauptstück (Staat) hinzuzufügen, falls Platz da ist:

Und nochmals gesagt. — Öffentliche Meinungen — private Faulheiten.

Damit ist das Manuscr<ipt> geschlossen. Ich wollte nächsten Donnerstag früh reisen? Können Sie viell<eicht> bis dahin die erbetene Sendung möglich machen? — Und wäre es nicht auch von Seiten der Druckerei zu bewerkstelligen, daß bis zu diesem Termin alle Correkt<ur>bogen in meinen Händen sind? (so daß Dienstag Abend der letzte nach Baden von Chemnitz abgienge) Sonst Adresse: Naumburg a. d. Saale per adr. Frau Pastor Nietzsche. Mit ergebensten Grüßen

der Ihrige F N.

Also, meine liebe gute Mutter, auf Wiedersehen am Freitag Nachmittag! Donnerstag früh will ich hier fort, die Nacht in Frankfurt verbringen.

Ich komme sehr als Patient, die Verbesserung der Gesundheit hat in den letzten Wochen nicht Schritt gehalten, das Wetter ist immer schlechter geworden.

Lass mich nur echt still für mich weg leben und beunruhige Dich in keiner Beziehung!

Im Voraus Dich herzlich
umarmend Dein Sohn
Friedrich Nietzsche.

Liebe gute Schwester, Donnerstag werde ich reisen, Freitag Nachmittag in Naumburg sein. Mit der Gesundheit bin ich wieder sehr unzufrieden, das Wetter ist auch gar zu schlecht. — Wegen F<ritzsch> in Leipzig habe ich einen Advocaten nehmen müssen. — Herzlichen Dank für alle Nachrichten, ich fürchte ein wenig die Eisersche Calderon-Angelegenheit: dass sie nur nicht zu einem bösen Steinchen im Schuh wird! Fr. v. M<eysenbugs> und Seydl<itzens> Nachrichten ärgern mich durch die Posaunenstösse über mein Besserbefinden und die angebl<iche> „Kaltwasserkur“: all einsein ist die Kur, kalt Wasser thut’s freilich nicht. Und Jahrelang muss ich diese elende Kränklichkeit noch fortschleppen, das weiss ich auch.

Druck in Chemnitz will nicht von der Stelle! Lebwohl geliebte Schwester.

Grüsse die lieben Verwandten, schönstens glückwünschend.

Soeben meldet Hr. Köselitz einen greulichen Druckfehler: um Alles sehen Sie schnell zu ihn zu beseitigen!

p. 290 Zeile 5 v. 

oben (in Nr. 431)

Meere statt Menon

In der Angelegenh<eit> Fritzsch scheint mir jetzt am klügsten, seinem Briefe zu trauen und nichts zu thun (es sei denn eine Anfrage an Hr Kipke, ob F<ritzsch> dem Brief gemäß ihm die auf der 2t. Auflage lastende Verpflichtung erklärt habe und ob er sie anerkenne — aber auch dies kann unterbleiben

Liebster Freund

morgen reise ich nach Naumburg ab. Die Kur ist im Ganzen viel zu kurz gewesen, das kalte Wasser war übrigens Nebensache, alleinsein und spazierengehen das Wirksame, worauf mich immer wieder der Instinkt hinweist. Immerhin — hier hielt ich es doch aus, während der Baseler Winter wie ein Alp auf mir lag — und in der Erinnerung noch liegt.

Darf ich Dich bitten den 12 13 oder 15 April meine Einkommens- und Erwerbssteuer zu erledigen? Dazu sende ich frs. 35 mit Postanweisung und das Blatt, welches Du gefälligst versiegeln wirst. In herzlicher Liebe Deiner immer gedenkend und mit den besten Wünschen für Dich und Deine liebe treffliche Frau

Dein Friedrich Nietzsche

Ihre Abschrift entzückt mich, durch Ihre Hand scheint die Musik erst in meine „Musik“ gekommen zu sein. —

Bei Ihrem Abschiedsbriefe, den Ihre Güte nach Baden mir zusandte, fiel mir ein, ob nicht auch Sie zu den guten Geistern gehören, welche, durch Kunst und Leben, die „Philosophie des Vormittages“ suchen? —

Bleiben wir Beiden unserm Selbst nur treu, so bleiben wir es auch einander: daran glaube ich.

Leben Sie wohl, lieber Freund
Friedrich Nietzsche

Ach mein armer armer Freund, mit dem tiefsten herzlichsten Bedauern habe ich von Ihrer Vereinsamung gehört, das glauben Sie mir gewiß.

In Liebe Ihr
Friedrich Nietzsche

Hier, geehrtester Herr Verleger, die letzten Blätter, an denen noch Mancherlei zu thun ist! Bitte, überwachen Sie ja den Correktor der Druckerei, der mir bei weitem nicht sorgsam genug erscheint. Das Wichtigste ist, daß die beiden Stücke 628 und 638 ihren Platz vertauschen müssen — eine sehr wesentliche Änderung!

Der Titel (nur Eine Farbe, schwarz) mag jetzt passiren. Irgendworan hängt es noch, aber wir wollen uns zufrieden geben. Daß das Wort Allzumenschliches stärker gedruckt ist als Menschl<iches> ist aus Gründen der Schönheit rathsam, aus Gründen der Vernunft mir nicht sehr gefällig.

Briefe zu den Freiexempl<aren> kann ich nicht schreiben — hol der Teufel jedes Wort, das ich schreiben muß! — Kein Druckfehlerverzeichniß! Es ist ja kein Buch für Esel. Aber Meere muß in der von Ihnen vorgeschlagenen Weise eingeklebt werden.

Nächsten Dienstag Nachmittag und den darauf folgenden Mittwoch werde ich in Leipzig sein (also übermorgen), aus verschiedenen Gründen. Herr Dr. Rée wird auch dahin kommen. Wollen Sie mich sehen, so werde ich mich herzlich freuen. Aber Eins muß ich Ihnen, wie meinem Freunde Rée voraussagen: meine Gesundheit verlangt erstens daß ich fast immer allein sein muß und daß eine freundschaftliche Besprechung nicht viel länger als eine halbe Stunde dauert — sonst muß ich es büßen.

Warum haben Sie einen Patienten zum Autor!

Übrigens macht mir das fertig werdende Buch viel Freude.

Ich wohne Leipzig Stadt Rom; dies Haus wird doch noch existiren?

Also Ostersonntag kann ich das erste Exemplar hier haben? Das Namenverzeichniß für die Freiexemplare bringe ich mit nach Leipzig oder schicke es Ihnen.

Mit ergebenstem Gruße
Ihr
Dr Friedrich Nietzsche

Nichtwahr, absolutes Stillschweigen gegen Dr Rée über unsere Unternehmung? Ich bitte sehr darum

F. N.

Ich möchte die Antiquariatskataloge von Brockhaus über englische und französische Litteratur, namentlich über deutsche Übersetzungen aus dem Französischen und Englischen.

Hochverehrter Herr

nach einem Winter schwerer Erkrankung genieße ich jetzt im Wiedererwachen der Gesundheit Ihre vier Bände „Völker Zeiten und Menschen“ und freue mich darüber wie als ob es Milch und Honig wäre. O Bücher, aus denen eine europäische Luft weht, und nicht der liebe nationale Stickstoff! Wie das den Lungen wohlthut! Und dann: ich möchte den Autor sehen, der Ihnen an Unbefangenheit und wohlwollendem Gerechtigkeits-Sinne gleichkäme — oder vielmehr: ich will mich bemühen, alle Autoren — wie wenige werden es aber sein! — kennen zu lernen, die Ihnen in Betreff jener hohen Tugenden nahe kommen. —

Wie danke ich Ihnen, daß Sie diese Aufsätze gesammelt haben! Sie wären mir sonst fast ganz entgangen, da ich weder Zeitungen noch Zeitschriften lese und überhaupt, der Nähe der Erblindung wegen, sehr wenig lese (und schreibe)

Dies erinnert mich daran, daß Sie auch über meine Schriften gesprochen haben: es ist bei weitem das Einzige, was mir von dem, was mir von Urtheilen über dieselben bekannt geworden ist, wirklich Freude gemacht hat. Denn hier urtheilt ersichtlich die Überlegenheit (in Erfahrung und Geschmack und einigen andren Dingen —), da ergreift der Beurtheilte, wenn er kein Narr ist, mit Vergnügen gegen sich selber Partei. Und wie gerne man von Ihnen lernt!

Von Herzen dankbar und ergeben
Dr. Friedrich Nietzsche,
Universität Basel (Schweiz).

Verargen Sie dem Philologen eine Pedanterie nicht: es heißt „das Sophisma“, nicht „der Sophismus“ — ich bitte um Verzeihung! —

Hr. Widemann 

Hr. Köselitz

}

geb. Exemplare

1 

Herrn Professor Dr. Erwin Rohde

Jena

2 

Herrn Dr. Paul Rée

(Berlin

(2 Mauerstr.)

Stibbe bei Tütz

Kreis Marienwerder

3 

Herrn Baron Karl von Gersdorff

Berlin

4 

2 Hedemannstraße

5 

Herrn Baron von Seydlitz

Salzburg

Mönchsberg N. 8

6 

Madame de Meysenbug

3° via della Polveriera

Roma

Italia

7 

Herrn Siegfried Lipiner

Wien

Praterstraße N. 48

8 

Herrn Dr. Heinrich Romundt

Gymnasiallehrer am Gymnasium in

Osnabrück

9 

Fräulein Mathilde Maier

Mainz

Karthäuserstraße N. 13

10 

Frau Marie Baumgartner

Lörrach

Thumringer Str.

(Gr.herzth. Baden)

11 

Herrn Baron Emmerich Dumont

Graz Oesterreich

Göthestraße N. 6

12 

Herrn Dr. Karl Fuchs

Hirschberg

Provinz Schlesien

13 

Monsieur le professeur Dr.

Charles Hillebrand

Firenze

Lungo d’Arno

Italia

14 

Mr. G. Croom Robertson

Professor in University College

London

6 Lorton Terrace; Ladbroke Road. W.

15 

Der Bibliothek in Basel, zu geehrten Händen des Herrn

Bibliothekars Dr. Sieber.

16 

Herrn Dr. O. Eiser

Frankfurt am Main

Gr. Hirschengraben N. 25

17 

Herrn Professor Hofrath Dr. Heinze

in

Leipzig

Grimmaische Straße

18 

Hr Dr. Paul Deussen

Privatdocent am Polytechnicum

in

Aachen.

19 

Herrn Hans Baron von Bülow

K. K. Kapellmeister in

Hannover

20 

Herrn Richard Wagner in

Bayreuth

21 

Frau Richard Wagner

geb. Liszt in

Bayreuth

22 

Professor Dr. Jacob Burckhardt

Basel

23 

Prof. Dr. Overbeck

Basel

Eulerstr.

24 

Prof. Dr. Massini

Basel

Elisabethenstr.

25 

Prof Dr. Schiess

Basel

26 

Herrn Georg Fürstenberger-Vischer

Basel

27 

Frau Rothpletz, Haus Falkenstein in Zürich (Schweiz)

28 

M. le prof. Gabriel Monod (révue historique) Paris

76 rue d’Assas.

m<einer> Schwester / Bis wann?

Monod’s Adresse:

M. le professeur Gabriel Monod

76 rue d’Assas

Paris

Die letzten Aushängebogen bitte ich mir recht schnell noch hierher aus. Abreise Mittwoch früh nach Ostern.

Platon’s Apologie ist eingetroffen, ich danke schön. — Aber was sah ich im buchhändl<erischen> Börsenblatte! O Herr Verleger! —

Meine Leipziger Reise muss ich schwer durch einen zweitägigen Anfall büssen. — Ihr ergebenster

F. N.

Ich ersuche um die umgehende Zusendung

der rückständigen Aushängebogen.

Morgen geht es rückwärts, nach Basel, in allen anderen Beziehungen aber vorwärts, hoffentlich! — Leipzig habe ich allerdings büssen müssen, aber Sie haben mich büssen müssen (mein Patiententhum u.s.w.), das war schwerer, und wie gütig haben Sie es ertragen! Ich denke Ihrer in herzlicher Dankbarkeit, ebenso wie meine Mutter.

Es wird Ihnen in meinem Auftrage etwas zugesandt, nächster Tage, weil ich bemerkte, dass Sie zweimal darin vorkommen p. 43 und p. 45. — Ist’s recht? Ihr

Freund F N.

Lieber Herr Verleger, danke schön für Brief und Wünsche. Morgen Abend geht es nach Basel. — Es ist mir doch sehr lieb, nun zu wissen, wie Sie aussehen. Ich hoffe, es bleibt zwischen uns beim Alten — und Guten. —

F. N.

Noch ein paar Bücherwünsche.

Rénan,

philosophische Dialoge. In’s Deutsche übersetzt (1878 erschienen.)

Taine,

die Entstehung des modernen Frankreich Bd. I Leipzig, Günther.

(Mit Titelblatt zufrieden)

Liebster Freund, stundenlang gehe ich mit Ihnen im Geiste lustwandeln; wir beiden flugmüden Vögelchen wissen nichts besseres zu thun als auf Einem Baumzweige mit einander zu zwitschern. So scheint es mir. Alle Sonne, die ich genieße, mag auch Ihnen wohl und willkommen sein — und nun machen Sie mit dem übersandten Büchelchen, was Sie wollen. Ihnen gehörts, — den Andern wird’s geschenkt.

F N

Wo gehen Sie im Sommer hin? Vielleicht Etredat in der Normandie? Oder? — Gesundheit unbeschreiblich schlecht.

Es war auf dem Bahnh<of> in Turin dass ich Ihnen etwas versprach in dunkl<en> Ausdrücken (denn ich habe eine Scheu von Kindern zu reden die nicht geboren sind) Kurz: was ich damals meinte war dies Buch. Bitte nehmen Sie es wie mich selbst als gelegentl<ichen> Reisegefährten und seien Sie gewogen

Fr v d Pahlen

Sagen Sie doch, geehrtester Herr Verleger, wie ist es möglich, dass heute am 6t Mai der Autor noch kein fertiges Exemplar seines Buches gesehen hat? — Bitte, senden Sie ein gebund<enes> Exempl<ar> an Herrn Köselitz direct nach seinem jetzigen Wohnort, ich habe seine Adresse nicht und möchte nicht mehr verzögern.

— Eine Woche Vorlesungen hinter mir, die zweite angefangen — schwer! schwer! aber es soll gehen!

Ihnen den allerbesten Erfolg wünschend

ergebenst
F N.

Nun, das wäre ja herrlich, wenn ich Ihnen, mein geliebter Freund, zu einer Freude durch mein Buch verholfen hätte — denn sonst* habe ich Verdruß Mißverständniß Entfremdung hervorgerufen, so scheint es, nach allen Brief-Erfahrungen. Ich aber fühle mich wie verjüngt, einem Gebirgsvogel gleich, der recht hoch oben, beim Eise, sitzt und auf die Welt hinuntersieht.

Halten wir gut zusammen, so hält auch manches Andere gut zusammen, und am Hause der Wissenschaft wird tüchtige Zimmermanns-Arbeit verrichtet, daß man uns Beide doch einmal deshalb loben wird.

Ich bin in voller akademischer Thätigkeit. Die Gesundheit schwankend und gefährlich, aber — fast hätte ich gesagt, „was geht mich meine Gesundheit an!“

Und was macht die Ihrige? Alles Heil- und Segenvolle dem Freunde anwünschend

immer Ihr
Friedrich Nietzsche
(sammt den Wünschen und Grüßen
meiner Schwester)

Lieber Freund,

seit drei Wochen bin ich wieder in voller akademischer Sommer-Thätigkeit — sehr zufrieden darüber! Wenig Zeit übrig! — Heute nur einen Wink, den ein Freund verstehen wird.

Können Sie mir jenes Gefühl — das unvergleichbare — nachfühlen, zum ersten Male öffentlich ein Ideal und sein Ziel bekannt zu haben, das Keiner sonst hat, das fast Niemand verstehen kann und dem nun ein armes Menschenleben genügen soll — so werden Sie mir auch nachfühlen, warum ich in diesem Jahre, sobald mein Beruf mich frei giebt, Einsamkeit brauche. Keinen Freund — Niemanden will ich dann, es ist so nöthig. Nehmen Sie dies, bitte, ohne Erörterung hin. —

Einige Worte Ihres Briefes haben mich fast erschreckt. Sind Sie wirklich je in Ihren Gedanken auch den furchtbaren Weg mit seinen Via-mala-Consequenzen gegangen — gehen Sie ihn nicht wieder! Ich wußte davon nichts. So weit ich Sie kennen lernte, würde ich aber mir zu sagen erlauben: Ihr Temperament und Ihre Lebensstellung sind dafür nicht geeignet: Unzufriedenheit und Qual wäre Ihr Loos, und Niemand hätte den Nutzen davon.

Gerne hätte ich von Ihnen etwas über Lipiners Eindruck auf Sie gehört. Bei mir hat er sich eigentlich durch seine wiederholten Versuche aus der Ferne her über mein Leben zu disponiren und durch Rath und That in dasselbe einzugreifen unmöglich gemacht. So etwas verabscheue ich: keiner meiner ältesten Freunde würde wagen, mir solche dreiste Dinge zu proponiren. Mangel an Scham — das ist es. Von so Einem muß ich ganz ferne sein, dann gelingt es mir ganz gut, selbst sein Freund zu werden — aber in partibus.

— Meine Schwester, welche diesmal mir es überlassen hat, dem trefflichen und edel gesinnten Briefschreiber zu danken, liest jetzt mein neues Buch, ist aber ferne davon, darüber ein böses Gesicht zu machen. Ich glaube, sie hält die Partien, auf welche Sie anspielen (Freigeist und Ehe) für richtig. Mit ihnen haben die abnormen Umstände, unter denen wir Geschwister uns entschlossen, eine Zeitlang zusammen zu leben und die Niemand näher zu kennen braucht, nichts zu thun. — Ich glaubte, daß alle Frauen sich beim Lesen solcher Dinge Glück wünschen würden, keine Freigeister zu Männern zu haben: und so meinte ich das eheliche Glück im Allgemeinen gefördert zu haben.

Nichts liegt mir entfernter als Proselyten zu machen: Niemand hat so wie ich vor dem Gefährlichen des Freien Geistes gewarnt und zurückgeschreckt.

Bleiben Sie mir gut, mein lieber Freund. Ihnen und Ihrer verehrten Frau Gemahlin

treulich zugethan
Friedrich Nietzsche.

Können Sie mir jenes Gefühl — das unvergleichbare — nachfühlen, zum ersten Male öffentlich ein Ziel bekannt zu haben, das Keiner sonst hat, das fast niemand verstehen kann und dem nun ein armes Menschenleben genügen soll? — So werden Sie es verstehn, wenn ich in diesem Jahre Einsamkeit brauche — sobald mein Beruf (und das Sommersemester der Universität mich frei giebt.) Kein Freund — niemanden will ich dann — es ist nöthig. Nehmen Sie es, bitte, ohne Erörterung hin.

Ein Wort Ihres guten Briefes hat mich fast erschreckt. Sind Sie wirklich je in Ihren Gedanken den furchtbaren Weg mit seinen via mala-consequenzen gegangen — gehen Sie ihn nicht wieder! So gut ich Sie kenne — aber vielleicht kenne ich Sie viel zu wenig — möchte ich mir zu sagen erlauben: Ihre Lebensstellg., u. Ihr Temperament sind dafür nicht gemacht: Unzufriedenheit u. Qual wäre Ihr Loos u. — niemand hätte den Nutzen davon.

Der gute Lipiner — Eigentlich hat er sich durch seine wiederholten Versuche aus der Ferne her über mein Leben zu disponiren und durch Rath und That in dasselbe einzugreifen, bei mir unmöglich gemacht. Solche Menschen verabscheue ich, soweit ich dieser Empfindung fähig bin. Mangel an Scham — das ist es. Von so einem möcht ich sehr fern sein, ich verstehe es dann ganz gut, sein Freund zu werden, aber in partibus.

Meine gute Schwester liest jetzt das Buch, ist aber fern davon, ein böses Gesicht zu machen. Sie hält die Partien, auf welche Sie anspielen, für richtig. Die abnormen Bedingungen, unter den<en> wir Beide uns entschlossen, eine zeitlang zusammen zu leben, haben mit ihnen gar nichts zu thun.

Wir haben sehr darüber gelacht, daß Sie so etwas vermeint haben. Ich glaube daß alle Frauen sich beim Lesen solcher Dinge Glück wünschen würden, keine Freigeister zu Männern zu haben — und so meinte ich das eheliche Glück im Allgem. gefördert zu haben. — Nichts liegt mir entfernter als Proselyten zu machen; niemand hat so wie ich vor dem Freigeiste gewarnt und zurückgeschreckt.

Also die Sendung an Hr. Köselitz übernehmen Sie, geehrtester Herr. Die 3 Exempl<are> kamen gestern in meine Hände. Bei so schöner Ausstattung bedauere ich die lüderliche Ungleichmässigkeit in der Breite des Randes (auch beim Einbinden nicht gut zu machen!) — Ergebensten Dank für Ihr Schreiben: es enthielt nichts Unerwartetes, mit Ausnahme Ihrer eignen Pläne und Andeutungen, die ich nicht ganz verstehe: weshalb ich der „Pistole“ mit Spannung entgegensehe. — Aber wahren Sie auch in Ihren Plänen den Gedanken meiner „Souverainität“ und Unabhängigkeit, nicht wahr? Mit Parteiblättern irgend welcher Art habe ich nie etwas zu thun. — Soviel. Inmitten meiner vollen akademischen Thätigkeit und sehr glücklich, sie wieder ganz auszuüben. Denken Sie, ich sei ein „Schriftsteller“? — Mit herzlichem Grusse

F. N.

Lieber Freund, am Tage Voltaire’s kam zweierlei zu mir; rührend und ergreifend war beides: Ihr Brief und dann eine anonyme Sendung aus Paris, die Büste Voltaire’s, mit einer Karte, auf der sich nur die Worte befanden „l’âme de Voltaire fait ses compliments à Frédéric Nietzsche.“

Nehme ich zu Ihnen die Beiden noch hinzu, welche sich wirklich über mein Buch erfreut gezeigt haben, Rée und Burckhardt (der es wiederholt „das souveräne Buch“ genannt hat), so habe ich einen Wink darüber, wie die Menschen beschaffen sein müßten, wenn mein Buch eine schnelle Wirkung thun sollte. Aber das wird und kann es nicht, so leid es mir des trefflichen Schmeitzner wegen thut. Von Bayreuth aus ist es in eine Art von Bann gethan: und zwar scheint die große Excommunikation über seinen Autor zugleich verhängt. Nur versucht man, meine Freunde doch noch festzuhalten, während man mich verliert — und so höre ich denn von Manchem, was hinter meinem Rücken geschieht und geplant wird. — Wagner hat eine große Gelegenheit, Größe des Charakters zu zeigen, unbenutzt gelassen. Mich darf es nicht beirren, weder in meiner Meinung über ihn, noch über mich.

Ja, wenn man soviel eindringenden Ernstes und auch soviel Zeit einem solchen Erzeugniß weihen wollte wie Ihre Güte gethan, so käme wohl etwas dabei heraus: nämlich Neues an Gedanken und Gefühlen und eine kräftigere Stimmung, wie als ob man in leichter gewordene Luft der Höhe gerathen sei. Rée sagt, er habe eigentlich nur Einmal durch ein Buch eine gleiche Stimmung produktiven Genießens erfahren, durch Eckermann’s Gespräche; ganze Hefte von Reflexionen seien schon entstanden.

Das eben ist das Beste, was ich erhoffte — die Erregung der Produktivität Anderer und die „Vermehrung der Unabhängigkeit in der Welt“ (wie J.Burckhardt sagte).

Meine Gesundheit bessert sich, ich bin unermüdlich im Spazierengehen und einsamen Für-mich-hin-Denken. Ich freue mich des Frühlings und bin ruhig, wie einer, der nicht mehr so leicht aus dem Geleise zu bringen ist. — Könnte ich doch bis an’s Ende so weiter leben! —

Dies alles handelt von mir, weil Sie gern etwas von mir hören wollen. Vieles möchte ich verschweigen, den Tod und die letzten gequälten Zeiten Brenner’s, die seltsame Entfremdung vieler Bekannter und Freunde. —

Bleiben Sie mir gut, in aller Freiheit. — Wie verstehe ich Ihr „unstät und flüchtig“, wie ähnlich sind Sie mir darin! — Nun wachsen Sie fort und fort! In dieser Hoffnung bin ich immerdar

Ihr Freund F. N.

Mein lieber armer Herr Doctor,

seien Sie überzeugt, daß ich und ebenso meine Schwester mit dem herzlichsten Antheile in diesen Tagen Ihrer gedenken, und daß ich ein Mittel zu haben wünschte, um Ihnen nach einem solchen Verluste und in die schmerzliche Vereinsamung hinein doch das Leben tröstlich und lebenswerth erscheinen zu lassen.

Ihre kürzlich mir zugesandten Briefe haben mich gerührt: wirklich, Sie stehen mir sehr nahe, wenn Sie so empfinden können. Bleiben Sie mir gut.

In Trauer mit Ihnen
Friedrich Nietzsche.

Wer hat denn am 30t. Mai an mich gedacht? Es kamen zwei sehr schöne Briefe (von Köselitz und Rée) — und dann noch etwas Schöneres: ich war ganz ergriffen — — das Schicksal des Mannes, über den es auch nach 100 Jahren nur Partei-Urtheile giebt, stand mir als furchtbares Symbol vor Augen: gegen die Befreier des Geistes sind die Menschen am unversöhnlichs<t>en im Haß, am ungerechtesten in Liebe. Trotzdem: ich will stille meinen Weg gehen und auf alles verzichten, was mich daran hindern könnte. Die Krisis des Lebens ist da: hätte ich nicht das Gefühl der übergroßen Fruchtbarkeit meiner neuen Philosophie, so könnte mir wohl schauerlich einsam zu Muthe werden. Aber ich bin mit mir einig. — Mit Sorrent ist nun für uns das Bild des guten A<lbert> Br<enner> für immer verknüpft; rührend und melancholisch — das Grab des Jungen-Alten in dieser ewig jugendlichen heiteren Welt. — Von ganzem Herzen Ihnen gut und zugethan

F. N.

Mir ist es sehr lieb und erwünscht, daß einer meiner Freunde W<agner>n Gutes und Freundliches erweist: denn ich bin immer weniger im Stande, ihm (so wie er nun einmal ist — ein alter unveränderlicher Mann) Freude zu machen. Seine und meine Bestrebungen laufen ganz aus einander. Dies thut mir wehe genug — aber im Dienste der Wahrheit muß man zu jedem Opfer bereit sein. Wüßte er übrigens, was ich alles gegen seine Kunst und seine Ziele auf dem Herzen habe, er hielte mich für einen seiner ärgsten Feinde — was ich bekanntlich nicht bin. — Mein letzter Brief war wohl sehr undeutlich? Mit Via-Mala-Consequenzen bezog ich mich auf meine Ansichten über Moral und Kunst (die das Härteste sind, was mir der Wahrheitssinn bis jetzt abgerungen hat!) — In 14 Tagen haben wir große Auflösung unsres Haushalts: meine liebe Schwester geht nun für immer wieder zu meiner Mutter zurück. — Ergebensten Dank für das Hamdelied: wer ist die Übersetzerin? —

Ihnen Beiden von Herzen zugethan

F.N und L.N.

So ist’s recht und schön, liebster Freund: wir zusammen stehen doch noch nicht auf einem thönernen Gestell, das ein Buch gleich umwerfen möchte.

Ich warte diesmal in Ruhe ab, wie die Wellen, in denen meine armen Freunde herum plätschern, sich allmählich legen: habe ich sie in diese Wellen hineingestossen — lebensgefährlich ist’s nicht, das weiss ich aus Erfahrung; und wenn’s freundschaftsgefährlich hier und da sein sollte — nun, so wollen wir der Wahrheit dienen und sagen: „wir liebten bisher aneinander eine Wolke“.

Vieles wäre zu sagen, noch mehr Unsägliches dabei zu denken: im Scherz sei nur der Vergleich gewagt, dass ich einem Manne gleiche, der eine grosse Mahlzeit veranstaltet und dem Angesichts aller guten Speisen die Gäste davon laufen. Wenn da Einer oder der Andre wenigstens einige Bissen sich schmecken lässt (wie Du Lieber Guter den Graecis die Ehre anthust) so ist besagter Mann darüber schon sehr erbaut.

Grüble nicht über die Entstehung eines solchen Buches nach, sondern fahre fort, dies und jenes Dir herauszulangen. Vielleicht kommt dann auch einmal die Stunde, wo Du mit Deiner schönen constructiven Phantasie das Ganze als Ganzes schaust und an dem grössten Glücke, das ich bisher genoss, theilnehmen kannst.

Beiläufig: suche nur immer mich in meinem Buche und nicht Freund Rée. Ich bin stolz darauf, dessen herrliche Eigenschaften und Ziele entdeckt zu haben, aber auf die Conception meiner „Philosophia in nuce“ hat er nicht den allergeringsten Einfluss gehabt: diese war fertig und zu einem guten Theile dem Papier anvertraut als ich im Herbste 1876 seine nähere Bekanntschaft machte. Wir fanden einander auf gleicher Stufe vor: der Genuss unserer Gespräche war grenzenlos, der Vortheil gewiss sehr gross, auf beiden Seiten (so dass R<ée> mit liebevoller Übertreibung mir in sein Buch (Urspr<ung> d<er> mor<alischen> Empf<indungen>) schrieb „dem Vater dieser Schrift dankbarst dessen Mutter“

Dadurch erscheine ich Dir vielleicht noch fremdartiger, unbegreiflicher? Fühltest Du nur, was ich jetzt fühle, seitdem ich mein Lebensideal endlich aufgestellt habe — die frische reine Höhenluft, die milde Wärme um mich — Du würdest Dich sehr, sehr Deines Freundes freuen können. Und es kommt auch der Tag.

Von ganzem Herzen
Dein F.

Meine liebe Schwester grüsst von Herzen. Weisst Du schon, dass sie in 2 Wochen nach Naumb<urg> zurückkehrt?

Geehrtester Herr Verleger,

Muth habe ich Ihnen gewiss nicht zuzusprechen; Ihre Erfahrungen sind bitter, aber nicht wahr, wir Beide wollen ehrlich darnach streben, dabei selber „süss“ zu bleiben, als gute Früchte, denen böse Nächte nicht allzu sehr zusetzen dürfen? Die Sonne wird schon wieder scheinen — wenn auch nicht die Bayreuther Sonne. Wer kann jetzt sagen, wo Aufgang, wo Niedergang ist und dürfte sich vor Irrthum sicher fühlen? Verhehlen will ich aber nicht, dass ich von ganzem Herzen das Erscheinen meines freigeisterischen Licht-Buches in einem Augenblicke segne, wo die Wolken sich schwarz über Europa’s Culturhimmel sammeln und die Verdunkelungs-Absicht fast als Moralität angerechnet wird.

Mit „Homer“ geht es nicht, ich bedaure sehr.

Anbei den Wunsch, die Fortsetzung von Taine’s „Frankreich“ zu erhalten, sodann

Klassisches Liederbuch von E. Geibel
(Berlin, Hertz)

Mit ergebenstem Grusse
Ihr
F. N.

Sie sind einer der Allerersten, lieber und werther Herr Doktor, welche mein Buch praktisch nehmen: darüber freue ich mich sehr, denn es beweist mir, daß die Wohlthat, welche ich mir selber damit erwies — auch noch übertragbar ist. Fühlen Sie jetzt, hinterdrein, nicht etwas von Höhenluft —; es ist etwas kälter um uns, aber um wie viel freier und reiner als im Dunst des Thals! Ich wenigstens fühle mich rüstiger und zu allem Guten entschlossener als je — auch zehnmal milder gegen Menschen, als in der Zeit meines früheren Schriftthums. In summa und im kleinsten Einzelnen: jetzt wage ich es, der Weisheit selber nachzugehen und selber Philosoph zu sein; früher verehrte ich die Philosophen. Manches Schwärmerische und Beglückende schwand: aber viel Besseres habe ich eingetauscht. Mit der metaphysischen Verdrehung ging es mir zuletzt so, daß ich einen Druck um den Hals fühlte, als ob ich ersticken müßte.

Bei Ihnen muß sich vieles innerlich ereignet haben, was mir eine gewisse Wahrscheinlichkeit gab, daß wir, gerade auf der neuen Basis, gut freund werden müßten. Sie segeln jetzt in ein unbekanntes neues Meer; es thut mir gar zu wohl, zu denken, daß ich Ihnen dabei den Muth nicht verdorben, daß Sie es verstanden haben, meine Freigeisterei, τὸ ἐμὸν πνεῦμα, selbst als Fahrwind zu benutzen.

Und nicht wahr? mein Gesicht bleibt Ihnen doch wieder Nietzschisch und nicht mehr Bülowisch? —

Das Orchester in Ihren Händen und unter Ihrem Geiste — ist mir eine höchst angenehme Vorstellung. Dahin mußte es kommen, im ganzen Plane Ihres Lebens: „am Ende ist der Sinn“, entsprechend Ihrem „im Anfang war der Unsinn“: was ich ganz glorios gesagt finde.

Bleiben Sie mir gut!

Immer Ihnen zugethan, obschon meine Augen mich zwingen, Ihren reichen Briefen das undankbarste Stillschweigen entgegenzusetzen. Aber Sie verstehen auch dies recht — nachdem wir überhaupt uns verstehen.

F. N.

Freitag den 28 Juni habe ich einen Eisenbahnwagen mit Möbeln von hier nach Naumburg a/Saale an Frau Pastor Nietzsche abgesandt, mit 4 tägiger Lieferungszeit (150 Mark

Werthester Herr Verleger, ich bestellte das classische (nicht das spanische) Liederbuch v<on> Geibel. Schreibe ich denn so diabolisch undeutlich, dass Antikes und Romantisches in Eins zusammenfliessen?

Mit Bedauern und herzlichem
Grusse Ihr F. N.

Also meine geliebte Schwester! Heute nur einen Gruß aus der Tiefe zur Höhe und die Mittheilung, daß ich den Heimatsschein habe, daß ich einen Brief an Dich absandte (von Dr. Eiser muthmaßlich) daß heute die Stühle an M. und Sch. befördert werden, daß die Mange bei Immerm<anns> großes Vergnügen (laut Brief) gemacht hat. Endlich: ich komme Samstag womöglich zum Mittagessen, und wir reisen zusammen Montag früh zurück: 8 Uhr 41 von Läufelfingen ab, Ankunft in Basel 9,38, so daß ich zur Zeit in’s Colleg komme.

Wetter ungünstig, doch kräftig — ich bin zufrieden. Gesundheit, wie zu erwarten — schwierig.

Gestern ein Halbstündchen bei Overbecks.

Lebewohl, in herzlicher Gesinnung
Dein
Bruder

Meine liebe Mutter, laß Dir doch sofort vom Naumburger Bürgermeister einen Schein ausstellen, daß die Möbel Umzugsgut sind (vor 3 Jahren von Dir an mich in die Schweiz geschickt und jetzt an Dich wieder zurück) und sende den Schein dann nach Erfurt. Du bekommst die Sachen dann ohne alle Umstände. Sehr bedauernd, daß diese Schwierigkeiten Dich belästigen

Dein Sohn

Die Steuerbehörde der hiesigen Elsässischen (deutschen) Bahn hat sie steuerfrei als Umzugsgut angenommen und einen Schein ausgestellt.

Meiner geliebten Schwester
zum Abschied von Basel
am 10. Juli 1878
in herzlicher und steter Dankbarkeit.

F. N.

Verehrtestes Fräulein,

es ist nicht zu ändern: ich muß allen meinen Freunden Noth machen — eben dadurch daß ich endlich ausspreche, wodurch ich mir selber aus der Noth geholfen habe. Jene metaphysische Vernebelung alles Wahren und Einfachen, der Kampf mit der Vernunft gegen die Verunft, welcher in Allem und Jedem ein Wunder und Unding sehen will — dazu eine ganz entsprechende Barockkunst der Überspannung und der verherrlichten Maßlosigkeit — ich meine die Kunst Wagner’s — dies Beides war es, was mich endlich krank und kränker machte und mich fast meinem guten Temperamente und meiner Begabung entfremdet hätte. Könnten Sie mir nachfühlen, in welcher reinen Höhenluft, in welcher milden Stimmung gegen die Menschen die noch im Dunst der Thäler wohnen ich jetzt hinlebe, mehr als je entschlossen zu allem Guten und Tüchtigen, den Griechen um hundert Schritt näher als vordem: wie ich jetzt selber, bis in’s Kleinste, nach Weisheit strebend lebe, während ich früher nur die Weisen verehrte und anschwärmte — kurz wenn Sie diese Wandelung und Krisis mir nachempfinden können, oh so müßten Sie wünschen, etwas Ähnliches zu erleben!

Im Bayreuther Sommer wurde ich mir dessen völlig bewußt: ich flüchtete nach den ersten Aufführungen denen ich beiwohnte, fort in’s Gebirge, und dort, in einem kleinen Walddorfe, entstand die erste Skizze, ungefähr ein Drittel meines Buches, damals unter dem Titel „die Pflugschaar“. Dann kehrte ich, dem Wunsche meiner Schwester folgend, nach Bayreuth zurück und hatte jetzt die innere Fassung, um das Schwer-Erträgliche doch zu ertragen — und schweigend, vor Jedermann! — Jetzt schüttele ich ab, was nicht zu mir gehört, Menschen, als Freunde und Feinde, Gewohnheiten Bequemlichkeiten Bücher; ich lebe in Einsamkeit auf Jahre hinaus, bis ich wieder, als Philosoph des Lebens, ausgereift und fertig verkehren darf (und dann wahrscheinlich muß)

Wollen Sie mir, trotz alledem, so gut bleiben, wie Sie mir waren oder vielmehr, werden Sie es können? Sie sehen, ich bin auf einen Grad der Ehrlichkeit angelangt, wo ich nur die allerreinlichsten menschlichen Beziehungen ertrage. Halben Freundschaften und gar Parteischaften weiche ich aus, Anhänger will ich nicht. Möge Jeder (und Jede) nur sein eigner wirklicher Anhänger sein!

Ihnen von Herzen
dankbar zugethan F. N.

Gratulire dem feuer- und eisenbahnfesten Lama, obgleich ich wünsche, daß es nun mit diesen abgelegten Proben sein Bewenden habe. — Der Gedanke vom Hausbesitz geht mir im Kopf herum, ich glaube, es ist Vernunft in der Sache. — Ich erwarte sehnlichst den Tag meiner Abreise, es ist sehr heiß geworden. Augen sehr schlimm daran. — Ich denke mir Euch sehr angenehm bei einander — Pläne machen ist das Allerbeste im Leben. Behaltet lieb und denkt Eures

F.

(Es hagelt Rechnungen — aber, es wird sich austoben)

Also auch Sie, lieber Herr Doktor, sind in Betreff W<agner>’s in die Krisis gerathen! Nun, so werden wir wohl die Ersten sein; in meinem Buche habe ich in dieser Hinsicht die größte Schonung geübt, obwohl über zwanzig Punkte zum Entsetzen aller Wagnerianer in mir die Wahrheit feststeht. Irgend wann wird sie auch an’s Licht müssen — aber dringend bitte ich Sie, ja nichts zu übereilen und alle Gährung erst verbrausen zu lassen, daß es auch in diesen Dingen einen edlen hellen Wein gäbe: Schreiben Sie jetzt nicht über Wagner! Was werden Sie noch alles entdecken! Sie sind ja in der günstigsten Unabhängigkeit von Bayreuth und den andren „Richtungen“; was Wagner und Frau Wagner von Ihnen denken, muß Ihnen ganz gleichgültig sein. W<agner> selbst ist alt und hat keinen Frühling mehr zu erwarten, die Wahrheit aber altert nicht und muß in diesen Dingen ihren Frühling erst noch erleben. — Eine einzige Combination von Fähigkeiten und Kenntnissen berechtigt Sie dazu, das Charakteristische des Stils bei jedem der großen Meister zu beschreiben — zum ersten Male, wie ich meine. Thun Sie dies doch zuerst einmal thesenhaft, aphoristisch, in der knappsten Form und mit haarscharfem Ausdruck. Ein halbes Tausend musikalischer Einzelsätze und Beobachtungen von Ihnen, die Quintessenzen Ihrer Erfahrungen — das giebt Ihnen Namen und Stellung.

Nur nichts Periodisches und Kleines (seien es „Briefe“ oder Aufsätze für Zeitschriften), bevor Sie Sich nicht erst als Ganzes gezeigt haben! — Verzeihung, wenn mein Wunsch, Sie endlich in der Achtung der Achtung-Verleihenden befestigt zu sehen, mich in meinen Rathschlägen zudringlich erscheinen läßt. — (Mein Plan, ein „Jahrbuch der Freunde“ herauszugeben, kann vor 2 und mehr Jahren nicht in Ausführung gebracht werden: Schmeitzner’s Ungeduld soll mich nicht zum Thoren machen. Dies privatissime.) Nichts liegt mir ferner als eine Concurrenz mit so erbarmenswürdigem Zeug, wie die „Bayreuther Blätter“ sind; und überhaupt — eine Orientirung nach irgend einem Bayreuther Sehwinkel. Auch Sie sprechen noch von einer „Spaltung im eignen Lager“. Was geht mich jetzt ein „Lager“ an !!!!! Gar noch gegen Wolzogen! schreiben! wie konnte Ihnen das in den Sinn kommen, lieber verehrter Herr Doktor! Ich weiß mitunter nicht, wie Sie Sich eigentlich taxiren. — Nochmals Verzeihung!

Meinen Bekannten mißfällt Ihr Stil in den gedruckten Sachen. Die Gründe sind 1) die Sätze sind 4mal zu lang 2) Sie affektiren Gelehrtenhaftigkeit, recht künstlerhaft, aber eine schreckliche Geschmacksverirrung (fremde wissenschaftl<iche> Worte und Begriffe im Überfluß) 3) die Hauptsachen kommen nicht stark und stämmig heraus, die Neben-Einfälle überwuchern sie, Sie schneiden nicht genug weg und arbeiten nicht genug um 4) Ihr Geist liebt es spitz zu werden, es ist das Geheimniß der guten Schriftsteller, nie für die subtilen und spitzen Leser zu schreiben.

Nicht wahr, Sie verargen mir diese epistula didactica nicht! — Womit sollte ich auch eine solche ehrliche Mittheilung als Ihre letzte war, vergelten als mit Ehrlichkeit?

Ganz Ihnen ergeben F N.

Ach, lieber lieber Freund,

heute bin ich Ihnen einmal wieder lästig. Aber an wen mich wenden, da ein direkter Verkehr zwischen mir und meinem alten Freunde Gersdorff einstweilen auf dessen Wunsch unterbleiben muß? Ich habe nämlich von ihm damals als ich meinen eignen Haushalt einrichtete, 100 Thl. entliehen, also vor 2½ Jahr ungefähr. Jetzt ist besagter Haushalt völlig aufgelöst, meine liebe Schwester wieder zu unsrer Mutter definitiv heimgekehrt, mein Einsiedler-Thun neu, vernünftig und idyllisch eingerichtet: da will ich jene Schuld beseitigen und bedarf dazu Ihrer Vermittlung, Sie Armer! Nämlich: Sie werden ersucht, die 2 mitfolgenden Werthpapiere in Geld verwandeln zu lassen, von dem, was Sie dafür erhalten, 112½ Thaler an Gersdorff zu geben (nämlich 12½ als Zinsen nach Verabredung) und den Rest meiner Schwester zu schicken. —

Das ist so viel auf einmal verlangt, daß es mir grenzenlos unbescheiden vorkommt. Kommt es Ihnen auch so vor, so sagen Sie es, ich will’s wahrhaftig nicht wieder thun. Aber Sie sind gegenwärtig immer noch meine einzige Zugbrücke zum guten Gersdorff (dem armen Nerina-Närrchen und Nerino-schäfchen — Pardon!) In wenigen Tagen ziehe ich mich in die allerhöchste Einsamkeit und Verborgenheit zurück, der Sommer ist überstanden, schwer genug.

Ihr letzter Brief, wie alle Ihre Briefe thaten meinem Herzen wohl und erweckten wieder manche Hoffnungen. Bei allem Guten, was Sie thun und vorhaben, wird auch für mich der Tisch gedeckt, und mein Appetit ist sehr lebendig nach Réealismus, das wissen Sie.

Meine sonstigen Bekannten und Freunde (mit ganz wenigen Ausnahmen) befinden sich, als ob ich ihnen den Milchtopf umgestoßen hätte. Gott helfe ihnen — ich kann nicht anders.

Treu, obwohl heute sehr
unbequem (wie die Sommerfliege auf
meiner Hand)
Ihr Freund F Nietzsche

Verehrteste Frau, nun muss ich mich doch auf ein paar geschriebene Abschiedsworte beschränken, so gerne ich noch einmal einen Abschieds-Nachmittag bei Ihnen zugebracht hätte. Aber das „Schicksal“ wollte es nicht: Sie wissen, worin mein Schicksal liegt, dem ich mich geduldig beugen muss. Jetzt fort in die Berge, in die höchste Einsamkeit, fort, fast möchte ich sagen: zu mir. Aber auch da werde ich immer dankbar und herzlich Ihrer gedenken

Dr F. Nietzsche.

Meine liebe Elisabeth

vor meiner Abreise an Dich noch eine Zeile. Es ging und geht mir miserabel, bei der unausstehlichen Basler Hitze, die alle Gesunden krank macht. Nun noch ein paar Tage! — Samstag und Sonntag war ich auf der Frohburg — ach wie heiß auch dort! Aber immerhin menschenmöglich. Zu Mittag 90 Personen am Tisch; ich aß weder zur Mittags- noch Abendtafel mit, aus den bekannten Gründen, froh daß mein Magen Milch und rohe Eier nicht verschmähte. — Hohenemsers sehr freundlich und erfreut. Die Frl. Kopp und die Andern senden Dir (heute auch noch einmal brieflich an mich) die „ergebensten Empfehlungen.“

Die verlangte Berechnung folgt anbei.

Das Hauskauf-Drama möge gut ablaufen, weder als Komödie noch als Tragödie. Aus der Ferne sieht es wie ein „bürgerliches Rührstück“ aus.

Von Dr Fuchs lange, sehr intelligente Briefe.

Rohde kommt definitiv nach Tübingen.

Die angenehmen Strümpfe sollen gleich mit in’s Gebirge. Ich danke allerschönstens, ebenso für die Plätzchen.

Unserer guten lieben Mutter herzliche Grüße. Ich gebe nächste Woche eine Notiz von meiner Reise

F. N. In Liebe

Dir und unsrer lieben Elisabeth die Mittheilung, daß ich auf einem schönen Berge des Berner Oberlands gegenwärtig wohne, anderthalb Stunde von der Scheidegg entfernt, die Ihr ja beide kennt. Gienge es nur meiner Gesundheit besser!, die zuletzt doch entscheiden muß, ob ich hier längere Zeit bleiben kann — was ich sehr wünsche. Seit gestern ist das Wetter günstig.

In herzlicher Liebe F. N.

Adresse: Prof. F. N per adr. Herrn Bohren-Ritschard in Grindelwald, Berner Oberland.

das Gasthaus ist 6600 Fuß hoch gelegen

[+ + +] Wagner<s> Größe können Wenige so sicher überzeugt sein, wie ich: weil Wenige so viel davon wissen. Trotzdem bin ich aus einem unbedingten Anhänger ein bedingter geworden: wie wir ja zu allen Größen der Vergangenheit stehen; ja wie es mir mit meiner eigenen 10jährigen letzten Phase geht — ich billige sie durchaus, kenne aber einen höheren Standpunkt. In Betreff W<agner>’s hatte ich eben das Höhere, sein Ideal geschaut — damit kam ich nach B<ayreuth> — daher meine Enttäuschung. — Zuletzt eine These: die eigentlichen Wagnerianer sind gute, sehr gute Menschen, aber gar keine Musikanten (wie Sie!) und alle mehr oder weniger Obskuranten (ich denke an Ihren vorletzten Brief.) Nun lachen Sie einmal und bleiben Sie gut

Ihrem
F. N.

(Um’s Himmels willen) lesen Sie über Barockstil J. Burckhardts Cicerone!!!

Nun, geehrtester Herr Verleger, da haben Sie ja die große Handschrift des großen Mannes. Trotz dem daß er so artig dankt, glaube ich, im Vertrauen gesagt, er wirft, wenn er wirklich im Buche liest, es an die Wand. Dies gilt aber dann mir, nicht Ihnen. —

Aus der höchsten Gebirgs-Einöde Ihnen einen Gruß zurufend

F. N.

Können Sie, geliebter Freund, wenn Sie einmal fortreisen, nicht nach der Schweiz kommen und zu mir hinauf, auf einen Berg bei Grindelwald (6—7000 Fuß), wo ich, inmitten unglaublicher Naturruhe und -Größe, bequem (obgleich bei schlechter Gesundheit) throne. Oder wollen wir Mitte September in Bex zusammen kommen? Oder in Baden-Baden? — Oder geht es alles nicht! — Auch für mich kann ich nicht bürgen. — Herzlichen Dank für das leidige Geschäft — es soll nicht wieder geschehen. — Alle meine Freunde sind jetzt einmüthig, daß mein Buch von Ihnen geschrieben sei und herstamme: weshalb ich zu dieser neuen Autorschaft gratulire (falls Ihre gute Meinung sich nicht verändert hat) heute ein ungeheurer Brief Lipiners, ganz gegen Sie gerichtet. Es lebe der Réealismus und mein guter Freund!

F. N.

Verrathen Sie mich Niemand! Ich brauche unbedingte Ruhe und Einsamkeit.

Adr.: P. N. per adr. Herrn Bohren-Ritschard in Grindelwald (Schweiz)

Mit großer Freude habe ich die Geschichte von der Haus- und Heimat-begründung gehört: wer weiß, ob da nicht auch für meine alten Tage das Plätzchen gefunden, das Tischchen gedeckt ist! — Mir geht es nicht gut, ich bin fast mißtrauisch gegen die hohe Höhenluft: oder ist es das schlechte Wetter fortwährend? Kopf und Magen machen sehr zu schaffen: kaum Eine vergnügte Stunde erlebt. Umgebung das Herrlichste, was ich sah: aber mir fehlt die Stimmung. Höhe des Hotels gegen 7000 Fuß, ich bin der erste und höchste Pensionär der ganzen Schweiz, unbestreitbar. — Von Lipiner ein Brief, lang, bedeutend für ihn sprechend, aber von unglaublicher Impertinenz gegen mich. Den „Verehrer“ und seinen Kreis bin ich nun los — ich athme dabei auf. Mir liegt sein Werden sehr am Herzen, ich verwechsele ihn nicht mit seinen jüdischen Eigenschaften, für die er nicht kann. Euch Beiden herzlich dankbar

F.

Gersdorff hat mir seines Vaters Tod angezeigt. —

Alle Ihre letzten Nachrichten [+ + +] möge das, was Sie vornehmen, [+ + +] so beweisen! Dies wünsche ich von [+ + +] Exemplar der IItn Aufl. erbitte ich mir umgehend an meine Adresse: „Interlaken, Hôtel Unterseen.“ — Wissen Sie die Adr<esse> von Hr. Köselitz? — Daß W<agner> gegen mich Einwendungen öffentlich macht, ist mir sehr erwünscht, ich hasse alle Dunkelei und Munkelei der Gegnerschaft; anderseits wünsche ich um Alles nicht mit den Tendenzen der B<ayreuther> Bl<ätter> verwechselt zu werden. Sie auch nicht, lieber Herr Verleger!

F N.

Nicht wahr, Ihr habt mir nur einmal bis jetzt in den Ferien geschrieben? Aber doch meine 2te Karte erhalten? — Mir ist es so schlecht gegangen und geht so schlecht. Ganz erschöpft durch Krankheit verließ ich den Berg und gieng nach Interlaken. Hier versuche ich, nach Art meiner Badener Lebensweise, mit Bädern und Spazierengehen gesund zu werden: bis jetzt gieng es nicht vorwärts. Fast denke ich daran, mich dem guten Dr. Wiel (Ütliberg bei Zürich) wieder in die Arme zu werfen. Der Magen ist gar zu schlecht — der Kopf dazu! Übrigens läßt sich für Interlaken sehr viel sagen. Adresse: Interlaken, Hôtel Unterseen. — Es geht Euch doch gut? Ich freue mich Eures häuslichen Glücks gedenkend.

Herzlich gesinnt
F N.

Mein geliebter Freund, bis jetzt ist’s mir wenig geglückt. Ich war auf einem hohen Berge, dem Männlichen bei Grindelwald, verließ ihn nach drei Wochen, weil meine Gesundheit immer schlechter wurde. Jetzt habe ich meine Hoffnung auf Interlaken gesetzt, wo ich mir ein Leben wie das von Baden im März des Jahres eingerichtet habe: es will aber nicht vorwärts. Vielleicht daß ich zuletzt dem Dr. Wiel auf Eurem Ütli mich wieder in die Arme werfe. — Meine Adresse ist hier: Hôtel Unterseen. Aber verrathe sie nicht! Ruhe ist mir nöthig, wie dem Schiffer auf stürmischer See: vergleiche Horazen’s Ode „otium etc. In herzlicher Liebe immer an Dich denkend und ein gutes Wiedersehn hoffend

F N.

Ergebenste Grüße Deinen verehrten Zürichern und namentli<ch> Deiner Frau.

Geehrtester Herr Verleger, heute bitte ich Sie, mir

Schreber, 

Heilgymnastik

neueste Auflage

hierher zu senden. Interlaken, Hôtel Unterseen.

Sie haben doch meine letzte Karte und meinen Dank erhalten? — Gesundheit erbärmlich; aber es soll vorwärts!

Ganz der Ihrige
Dr F N.

Es macht mir immer Freude, an Sie zu denken: könnte ich es Ihnen nur recht zeigen! Aber über Nicht-Briefschreiben entschuldige ich mich nicht, bei Ihnen allein nicht, mein lieber hülfreicher Hausgenius. Über Ihren langen und reichen Brief hatte ich eine rechte Herzensfreude, denn aus ihm klang das Glück des Gelingens, des Gebärens und Geborenhabens heraus. — Andre thun mir wehe mit Briefen, Sie glauben nicht, was für Zeug ich erlebe, nicht vernünftig genug, um eine Sentenz draus zu machen. — Auch W<agner> ’s Polemik rechne ich unter das „Allzumenschliche.“ — Freund Widemann hat mir seine sinn- und kraftvolle Musik geschickt, ich ehre seine Verborgenheit und sende ihm durch Sie innigsten Gruß und Wunsch. Das Gute möge immerdar siegen!

F. N

Endlich geht es vorwärts, die Kraft zum Spazierengehen, Appetit, Schlaf, alles nimmt zu. Nun heißt es Geduld und Consequenz, um nichts wieder zu verderben. Bis Ende September will ich also hier bleiben. Nun habe ich alle Eure Briefe beisammen, mit herzlichstem Danke; ich folge mit aller Theilnahme dem Hauswesen und seiner Umwandelung und Ein-Nietzschung. Aber vor Weihnachten seht Ihr mich nicht, so leid es mir thut. Meer ist meiner Augen wegen schlimm, es macht mir übel. Die Broschüre „non volumus“ ist wohl von Reuter? —

In Liebe
Euer <F.>

Titelblatt und Vorrede ganz in Ordnung, bis auf Firma. Natürlich müssen die übr<igen> Exempl<are> von Auflage 1 dieselben Titel und Vorrede bekommen wie Aufl. 2. — Gestern las ich W<agner>’s bitterböse, fast rachsüchtige Seiten gegen mich. Himmel, wie ungeschickte Polemik! — Meine Bitte um Schreber, Heilgymnastik haben Sie erhalten? — Ich bin Bismarck’s Meinung, so lange die deutschen Zeitungen wie bisher gedruckt werden. Für gewisse Bücher sind latein<ische> Lettern gut, weil sie dem allzuschnellen Lesen entgegen sind. Näheres über die ganze Frage zu Weihnachten, wo ich Sie zu sehen hoffe.

Ihr ganz ergebener Dr F. N.

Und den besten Dank für Ihren Brief!

Es geht vorwärts, aufwärts, nach langem Versuchen und Besinnen: Jetzt heißt es nur, mit Geduld und Consequenz bis Ende September fortfahren. Freilich muß ich dabei auf Zürich, auf Dich verzichten. Vor wem, liebster Freund, möchte ich mich jetzt lieber aussprechen als vor Dir, vor wem könnte ich es! Es geht Vieles in mir um. Das von Außen Kommende habe ich fast nur abzuwehren. Abscheuliche Briefe. W<agner>’s bitterböse unglückliche Polemik gegen mich im Augustheft der Bayr<euther> Bl<ätter> habe ich nun auch gelesen: es that mir wehe, aber nicht an der Stelle, wo W. wollte. — Gestern machte ich einen Rechnungsabschluß über die letzten Jahre und war glücklich dabei — ich habe in fünf, sechs wesentlichen Punkten mir Freiheit und Unabhängigkeit erobert, mit großen Opfern freilich. Nun muß die Gesundheit vorwärts, dann kommt auch wieder mehr Freude. Herzlich Dir und den Deinigen ergeben.

F.

Verehrte Frau, in tiefem Gefühle der Dankbarkeit und des persönlichsten Zutrauens habe ich Ihren Brief gelesen: oh wenn Sie wüßten, was für eine Ausnahme derselbe war, unter allen Briefen, die ich seit Monaten bekommen habe! (Die meisten verleugnen mich in Einem Athem dreimal und krähen dabei selber wie Hähne.) So wollen wir denn ruhig in Geduld wachsen und zusehen, was, bei aller Buntheit der Meinungen und Bestrebungen, unverlierbar, einig, einfarbig, treu und gut bleibt. Im nächsten Winter will ich es schon machen, daß Lörrach wieder näher an Bachlettenstraße liegt. Anfang Oktober komme ich zu Ihnen

Inzwischen den herzlichsten Gruß.

Heilgymnastik eingetroffen und schon eifrig b<enutzt. Dank> für Ihre guten Wünsche, da sehr viel b<ei meinem Zu>stande zu wünschen übrig bleibt. — Heute (nur noch eine) Bitte: senden Sie mir die Bayreuth<er Blätter nicht> allmonatlich, sondern geben Sie mir, was <von ihnen im Laufe eines> Jahres erschienen ist, dann zusammen. Wozu sollte ich mich verpflichten, Monatsdosen Wagner’schen Ärger-Geifer’s einzunehmen! Ich möchte auch fürderhin über ihn und seine Größe rein und klar empfinden: da muß ich mir sein Allzumenschliches etwas vom Leibe halten. — Dies verstehen Sie wohl und gut, recht aus dem Vertrauen heraus, welches wir, wie ich denke, zu einander haben.

Ergebenst

F. N.

Verehrte Frau, ich komme auf Einen Tag nach Basel und möchte Ihnen einen Besuch machen, nämlich nächsten Mittwoch Nachmittag, falls es meine Gesundheit irgend erlaubt. Darf der Patient um eine Tasse Thee und einen Zwieback bitten? — Gesundheit sehr unangenehm. — Dienstag reise ich von hier ab: bis dahin Interlaken, Hôtel Unterseen.

Die herzlichsten Grüße! Sie bekamen doch meine Karte?

Ihr ergebenster
Prof. Dr F Nietzsche

Nun, meine Lieben, was werdet Ihr sagen? Ich will zu Euch kommen, es geht mir so schlecht, daß ich mir nicht zu helfen weiß — und das Winterhalbjahr rückt heran, mir zum Grauen. Es war nur ein Aufflackern, von dem ich Euch schrieb. Nächsten Freitag Nachmittag will ich bei Euch sein, Dienstag von hier fort nach Basel. Könnt Ihr schnellstens hierher noch schreiben? — Oder meint Ihr, ich solle zu Wiel nach Zürich, — Rothpletz-Overbecks haben mich so eingeladen. Aber wo habe ich die Ruhe und Pflege wie in Naumburg, so scheint es mir. Doch, wie gesagt, schreibt was Ihr denkt, ob es Euch paßt. Ich könnte bis Mitte Oktober bleiben.

Euer F.
in herzlicher Liebe

Lieber Freund, wenn die verehrte Hausgebieterin von Falkenstein damit zufrieden ist, so komme ich auf ein paar Tage. Seit ich die letzte Karte schickte, ist es mir so schlecht ergangen, daß ich wie auf der Flucht bin und kaum weiß, wo ich mein Haupt niederlegen soll. Ich habe mich für den Rest der Ferien bei meiner Mutter in N<aumburg> angemeldet: vorher möchte ich aber gerne Euch sehen. Heute reise ich nach Basel. Donnerstag (Mittag ungefähr) werde ich, falls ich keinen Gegenwink erhalte, in Zürich ankommen, also wie voriges Jahr. (Welch’ Jahr liegt dazwischen! Schauder und Graus!)

In Treue der Deine
F. N.

Herzlichstes von Ihrem Freunde, welcher hier in Zürich wohnt, bei Frau Rothpletz „Haus Falkenstein“

Von hier aus (Haus Falkenstein) meine Herzenslieben, die Mittheilung, daß ich, Eurem Vorschlage gemäß, Dienstag in Naumburg eintreffen will (falls die böse Gesundheit mir keinen Streich spielt!) Also gegen Mittag, von Leipzig her kommend, da ich von Zürich über Lindau reise. (Abreise Montag früh, gegen 10 Uhr)

Man ist hier sehr gut, und hegt und pflegt mich, wie ich’s nicht verdiene.

Eben habe ich Zimmergymnastik gemacht. — Die herzlichsten Grüße voraussendend

Euer F.

Also, geehrtester Herr, es gab eine Verwechselung. Ich bitte Sie um Zusendung von

Die Entstehung des modernen Frankreich

Zweiter Band, erste Abtheilung

von H. Taine. Deutsch.

soeben erschienen. bei Günther, Leipzig.

Eben im Begriff abzureisen, nach sehr schlechten Wochen, recht leidend.

Morgen in Basel.

Gehe es Ihnen gut
F. N

Hier sitze ich, den Kopf voll Schmerzen. Die Reise wie ein böser Traum hinter mir. Ich brachte Regenwetter mit nach Basel. Wie gut waren die Brödchen! Auch habe ich schon ausgepackt. Viele Zeichen Eurer Liebe sind um mich, an Anderes mir Erwiesene denke ich fortwährend. Verzeiht, wenn ich öfter mürrisch war — das Joch der Krankheit drückt mich zu schwer. Auch der arme Rée ist krank, eine Art Nervenfieber. — Ich kaufte sofort van Houten und mußte 4 frs. 50 für Pfund zahlen! —

Wie wird’s nun gehen! — Bei Euch war ich noch nie mit so herzlicher Empfindung und habe es Euch gar nicht merken lassen. Meine Lieben und Guten, ich bin Euch sehr dankbar.

Euer
F.

Der Zug kam erst um 7 Uhr Abends nach Basel!!!

Ach, liebster guter Freund, mit dem schmerzlichsten Bedauern lese ich, eben von der Reise heimgekehrt, die Nachricht Ihres Krankseins. Was soll aus uns werden, wenn wir in unsern „besten Jahren“ so elend dahinwelken (denn auch ich habe elende Monate hinter mir und beginne den Winter mit trüberen Aussichten als je! Will uns das Schicksal ein schönes Greisenalter aufsparen, weil vielleicht unsre Denkweise diesem am natürlichsten, wie eine gesunde Haut, anliegt? Aber müßten wir da nicht zu lange warten! Die Gefahr wäre, daß wir die Geduld verlören. — Mir fällt gar nichts tröstliches ein, denn daß Sie sich durchschlagen und mit Ihrer Kraft auch ein Stückchen von meinen Bestrebungen, meinen Hoffnungen verwirklichen würden, das war bis jetzt bei mir Glaubens-Artikel. Muß ich jetzt nicht fürchten, daß auch Sie wieder nach einem Andern ausschauen lernen, der Ihnen die Aufgabe abnimmt? Ach, wie elend ist es, nach Erben zu suchen, nicht für unser Thun, sondern für unser Thunwollen. Sie hören, ich rede in ganz jämmerlichem Egoismus und verwünsche Ihr Kranksein, weil mein bestes Hoffen und Wünschen zugleich dabei krank wird.

Sie sind besser als ich, das habe ich immer geglaubt; und daß Sie sich vom Krankenbette aus meines Geburtstages erinnerten und mir schrieben, werde ich als Psychologe ebenso wenig wie als Freund vergessen.

Von ganzem Herzen der Ihrige
F Nietzsche

Nun seit 9 Tagen ununterbrochen Kopfschmerz. Sonnabend Nachmittag gieng ein Anfall los wie Donnerstag, vor Schmerz <konnte ich in der> Nacht nicht schlafen. — Heute erstes Colleg gehalten. Sehr übles Baslerisches Wetter, matt, feucht. — Gestern Dr Förster bei Overbecks gegrüsst, bot ihm mein Concertbillet an. —

Wenn Ihr einmal an Frau Schwenk schicken müsst, so bitte ich noch, auf mein Conto, um eine grössere Partie Zwiebäcke (doppelt geröstete) und Plätzchen, von Jedem für Eine Mark. Geht das? — Ich bin noch 15 Gr. schuldig geblieben, das rechneten wir auf dem Bahnhofe aus: dann für Frau Dr Eiser wieviel? bitte. — Meine allerbesten Wünsche und Dankesgrüsse an Euch, mir ist es noch als ob ich halb und halb in Naumburg wäre, wenn ich in lauter Naumburger Erinnerungen krame.

Lebt recht wohl. Euer F.

Hochverehrte Frau,

da bin ich wieder, nach den elendesten Wochen, trotz Heimat!

Nächsten Samstag Nachmittag mache ich den Versuch, Sie zu Hause zu treffen (ich habe nur diesen Tag frei) Ist es Ihnen genehm, so bedarf es keiner Zeile: aber seien Sie nicht böse, wenn meine Kränklichkeit mir vielleicht im letzten Augenblick einen Streich spielt.

Mit herzlichstem Gruß und
Wunsch der Ihre
F Nietzsche

Ach, verehrte Frau, es kam so, wie <ich> dachte: ein bitterböser Sonntag der Schmerzen nach unsrem guten Nachmittag, welchen Ihre große Güte mir schenkte und meine Gesundheit erlaubte. — Nachträglich will ich doch eingestehen, daß es nach meinem September-Besuch genau dieselbe Sache war: ich mußte meine Ankunft in Zürich abtelegraphiren und lag zu Bette. Sie sehen, wie jämmerlich Ihr Freund daran ist, wie unfrei sein Leib, und warum er so nach Freiheit des Geistes dürsten muß! — Ich sende Ihnen den ergebensten Ausdruck meines Dankes und meiner Pietät.

Beiläufig: (ich bin neulich etwas erschrocken, daß Ihr lieber Sohn von dem litterar<ischen> Plane etwas erfahren hat. Legen Sie ihm Stillschweigen auf, bitte, bitte, bitte!!)

In Verehrung der Ihre
F N.

Die erste Collegien-Woche tapfer durchgesetzt. Dafür lag ich gestern, Sonntag, wo die Karte kam, krank zu Bette, die alte Geschichte. — Das Wetter bisher ungünstig, immer Föhn oder Regen, zuletzt gegen 40 Stunden Landregen: — Alles, Arbeit, Kost, Schlaf, Gehen ist so genau darauf eingerichtet, daß ich das Kolleg lesen kann. — Eine sehr dicke wollne Decke, welche zweimal über das Bett gelegt werden kann gekauft (für 6 frs., im Ausverkauf) — Nun geht die Woche wieder los, Muth, Muth! — Mit dem Schinken bin ich noch nicht fertig, die Wurst noch nicht angefangen. Sendet mir ja nichts von solchen Dingen wieder, bevor ich darum bitte — damit es nicht zuviel vom Schweine werde. — Das Kistchen ist noch nicht da. Mit den allerherzlichsten Grüßen. Sorgt Euch nicht. Geht es nicht, so geht es nicht.

Euer F.

Die Postkarten werden im Hause gelesen, Vorsicht!

Hier, meine Lieben, den Wochenbericht. Gestern mußte ich, mit bitterem Gefühle, zum ersten Male das Colleg aussetzen, denn von Donnerstag Abend an gieng es böse. Heute (Samstag) habe ich wieder gelesen. Kalt ist es, unter Null; seit vorgestern heize ich. Holz sehr theuer. — Dienstag kam die gute Kiste, etwas lädirt; mit vielem Dank Briefe und Inhalt empfangen. Ich frühstücke immer noch wie in Naumburg, zu gleicher Zeit und im Bette. — Den Magen habe ich mir seit der Rückkehr noch nicht verdorben. Das Braunschweiger Fleisch ist mir alles zu sehr gesalzen, Schinken ebenso wie Wurst. — Heute zersprang meine Brille.

Nun meine herzlichsten Grüße
Euer Fr

Meine liebe Mutter und Schwester,

heute ist Sonnabend, wilder Föhnsturm, eiskalt mit Regen, seit gestern Abend; die ganze Nacht durch schlaflos. Das Colleg eben gehalten, die Woche ist überstanden. — Den vorigen Sonntag kam plötzlich ein sehr heftiger Anfall, so wie am Tage der Abreise: es sind jetzt 10 Sonntage hinter einander. (Also trotz dem Freitag vorher!)

Overbecks hatten mir ein wunderschönes gebratenes Huhn südfranzös<ischer> Abkunft gebracht, ich habe 4 mal davon gegessen, Frau O<verbeck> hatte es selber gebraten.

Donnerstag war die gute Frau Baumgartner auf eine 1/4 Stunde bei mir. Abends Vortrag Burckhardt’s über Talleyrand. —

Die Naumburger Backsachen bewähren sich sehr, namentlich die Zuckerbrödchen; ich verglich sie mit den berühmten Biscuits de Reims, die hier auf der Messe zu haben sind: aber mir gefallen sie viel mehr, auch viel billiger sind sie. — Die Braunschweiger Wurst hat jetzt auch meine Sympathie. — Für Tapioca und Äpfelchen habe ich, glaube ich gar, noch gar nicht mich bedankt! —

So gehen meine Tage fort, höchst regelmäßig — höchst vorsichtig!!

Eurer Liebe von Herzen eingedenk
F.

2 Stere Holz, alles inbegriffen = 42 frs. 70 ct

Ich bitte recht schnell um Gustav Krug’s Adresse!

Bitte, geehrtester Herr, umgehend um Zusendung von

1. Thukydides ed. Stahl

Leipz. Tauchnitz 1873 und 1875

2. Thukydides lib. I und II ed. Schöne

Berlin Weidmann 1874

3. Tillmanns, Commentar zu Thukyd<ides>

Teubner 1876.

Wie geht’s? Bin in voller Arbeit. — Siegfr<ied> Lip<iner> ist sehr an Breitkopf und Härtel gebunden, die ihm für Dichtungen im Umfange des Prometheus 3—400 Thaler zahlen sollen. —

Mit ergebenstem Gruß und Wunsch immer der Ihrige
N.

Dein herzlicher Geburtstags-Gruß, mein lieber Gustav — er traf mich im Krankenbette — wird hiermit von mir erwiedert, so gut es geht (und es geht mir nicht gut —) Alles, was Du schriebst, kam wie von einer guten Insel thätiger zufriedner hoffender Menschen, es that mir recht wohl, dies zu hören. Bei mir ist es anders; wie als ob ich durch eine gefährliche Meerenge in diesen Jahren hindurchschwimmen müßte (und nicht nur hinsichtlich meiner Gesundheit.) Es ist weit „von Sestos nach Abydos“. Aber mein Muth ist ungebrochen. —

Bleibe mir gut und im Herzen nahe, was auch komme. Laß Dich namentlich nicht durch mein Schweigen und meine nur allzu nothwendige Brief-Unseligkeit beirren. Auch heute bin ich sehr kurz, muß es sein.

Dein Haus- Kindes- und Eheglück möge von guten Geistern fürderhin bewahrt sein.

Ich grüße Dich in alter Liebe
Dein
Friedrich Nietzsche

Verehrte liebe Frau Baumgartner, nur ein paar Worte!

Über Ihre Dichtungen als Gedichte nur eine Meinung zu haben wäre ganz und gar von mir unbescheiden. Genug, Sie scheinen mir im Elemente Ihrer Sprache und der kunstvollen Form sich heimisch zu fühlen; im Übrigen weiß wohl ein Gedankendichter wie Herr Prudhomme zu rathen.

Ihre Dichtungen aber als Wahrheiten betrachtet, die Sie sich und mir sagen: ja — da bedauere ich Sie ebenso sehr als ich mich beglückwünsche. Denn Sie haben an mir viel, viel weniger gefunden als Sie erwarteten, und ich weiß jetzt, daß ich unendlich mehr empfangen habe und besitze, als ich verdiene — nämlich eine zuverlässige treue Seele, welche überdies den Ehrgeiz hat, die Treue auf Erden mir gegen alle skeptischen Einflüsterungen zu beweisen.

So empfinde ich es: thut es Ihnen wehe? — Ich hoffe nicht. —

Die letzten Bissen des Manuscriptes, die ich Ihnen gestern gab, sind am schwersten zu kauen, es beschämt mich, Sie so <zu> bemühen. Fangen Sie mit den letzten Seiten an und endigen Sie mit den vordersten. Oder wie Sie wollen.

Ganz und gar ergeben
und dankerfüllt
F N.

Wissen Sie, daß es seit lange meine Empfindung ist „ich verdiene alles das nicht, was ich an Freundschaft und Liebe erfahren habe“, daß ich mitunter gegen meine Freunde voll Verdruß bin, weil ich Ihnen nicht wiedergeben kann. So ist es: geben ist seliger schon als wiedergeben, aber immer nur nehmen, nehmen müssen — das kann einen unselig machen. Zu ändern ist es nicht, hier steht das Fatum vor uns.

Seien und bleiben Sie mir, mein geliebter Freund, mit Ihrer herzlichen guten Seele gesegnet! So, wie ich es hier sage, denke ich immer an Sie. Briefe schreiben geht nicht mehr, meine ältesten wie meine letzten Freunde dürfen es nicht mehr von mir erwarten. Ich habe meinem Amte und meiner Aufgabe zu leben — einem Herrn und einer Geliebten und Göttin zugleich: viel zu viel für meine schwache Kraft und tief erschütterte Gesundheit. Äußerlich gesehen, ist es ein Leben wie das eines Greises und Einsiedlers: völlige Enthaltung von Umgang, auch dem der Freunde, gehört dazu. Trotzdem bin ich muthig, vorwärts, excelsior! —

— Über Wagner empfinde ich ganz frei. Dieser ganze Vorgang mußte so kommen, er ist wohlthätig und ich verwende meine Emancipation von ihm reichlich zu geistiger Förderung. — Jemand sagte mir „der Karikaturenzeichner von Bayreuth ist ein Undankbarer und ein Narr“ — ich antwortete: „Menschen von so hoher Bestimmung muß man in Bezug auf die bürgerliche Tugend der Dankbarkeit nach dem Maaße ihrer Bestimmung messen.“ — Übrigens bin ich vielleicht nicht „dankbarer“ als W<agner>. — und was die Narrheit betrifft —

Aber vielleicht habe ich schon zu viel gesagt, der „Wagnerianer“ regt sich in Ihnen und sucht nach Steinen...

Nein, lieber Freund, Sie werfen nicht nach mir, das weiß ich. Aber thun Sie mir auch die Ehre an, mich nie zu vertheidigen. Meine Position ist dafür zu stolz, Verzeihung! — Ich denke, meine Freunde soll<en> mit mir zusammen auch stolz sein.

Der lieben Frau meines Freundes erwiedere ich treulich alles Gute und Herzliche, was sie mir durch meine Schwester sagen ließ.

Ich bin und bleibe
der Ihrige
Friedrich Nietzsche

Ach, meine Lieben, zwei Anfälle in Einer Woche, (Sonntag Abend und Montag) und dann wieder Donnerstag Abend und Freitag: Sonntag hatte ich zum ersten Male versucht, in’s Conzert zu gehen, mußte aber nach wenigen Stücken hinaus, der Kopfschmerz war da. Am Donnerstag war die gute Frau Baumg<artner> da, mit Blumen Trauben Zwiebäcken mich beschenkend, aber es schadete mir doch. — Ich habe Euch doch mit der kleinen Randbemerkung meiner letzten Karte nicht beleidigt? Ich sehe es überall, man muß mit einander geduldig sein, jeder sagt irgendwann etwas Dummes und Übereiltes. Also verzeiht. Overbecks hatten Montag Gesellschaft und brachten mir etwas Rehbraten.

Adieu, meine liebe M<utter> und Schw<ester>

[+ + +] Alles eingetroffen. [+ + +] <Fr>age: können wir — wie [ + + + ] — bei dem „Anhange:: <Vermischte Mei>nungen und Sprüche (so [+ + +] Haupttitel M<enschliches> Allzum<enschliches> E<in> B<uch> f<ür> f<reie> G<eister> die Seitenzahl und Nummernzahl des Hauptbuches fortsetzen? also daß die erste Seite als p. 379, das erste Stück als 639 erscheint? — Der Umfang des Ganzen 8 Druckbogen oder etwas Weniger. —

Das litterarische Centralblatt Zarncke’s (das erste Gelehrtenblatt D<eutschland>’s.) soll ja sehr anständig von M. A. geredet haben. In Edeling’s Litteraturz<ei>t<ung> über G<eburt> d<er> Tr<agödie> und „Strauß“. Ich sehe nichts davon und will’s nicht. Ich liebe die Trommel nicht, aber ich verstehe auch, daß Sie nichts gegen Janitscharenmusik hätten? Seien Sie guten Muthes!

Herzlich ergeben Ihr F N.

<Ich habe meinen Bei>trag für B<ayreuther> Bl<ätter> schon bezahlt, an Overbeck.)

Herzlichen Dank, verehrte Frau, ich lebe unter lauter Erinnerungszeichen (von Ihnen und an Sie), Blumen, Trauben, Zwiebäcken, Abschriften — „und siehe! es war alles sehr gut“ — heißt es in der Bibel.

Donnerstag Abend konnte ich Sie nicht wieder begrüßen — ein heftiger Anfall, der mir auch den Freitag raubte, kam heran. Seitdem habe ich immer gekränkelt und mit Mühe meine Collegien durchgesetzt. Meine Angehörigen verlangen: Aufhören! Aufgeben! — — — —

Ich selber warte und warte und bin immer noch geduldig wie ein Esel, weil immer noch voll ein wenig Hoffnung — was am Ende erst recht eine Eselei ist. —

Darf ich mir bei Ihrem Bäcker für einen Franken oder mehr solche Zwiebäcke bestellen, klein, ganz durchröstet und braun? So sind sie mir am zuträglichsten.

Meine Schwester fragte brieflich bei mir an, ob es jetzt nicht auch in Frankreich Dichter gebe, wie Hr’n Lipiner in Deutschland, nämlich einen gewissen M Prudhomme? — Ganz zufällig.

Ich grüße Sie von Herzen
als Ihr dankbarer
F. Nietzsche.

(Und was soll aus Ihren guten Gedichten werden?)

Wie gut Sie für mich gesorgt haben, verehrte Frau — und wie beschämend-schnell! (meine Bitte erscheint mir wie eine rechte Unbescheidenheit — aber gut ist der Zwieback; und die Pflaumen „mischen das Angenehme mit dem Nützlichen“ nach Horaz.

Mir gieng es inzwischen abscheulich. Ach, Geduld! Und woher Geduld? Und wozu Geduld! — Genug, ich habe sie noch.

Herzlich ergeben
F N.

Die Blumen zieren und erfreuen immer noch. —

Ach, es gieng inzwischen so schlecht. Alle drei Tage starke Anfälle. Jedes gelungene Colleg, jeder plötzliche Temperaturwechsel wirft mich nieder (das Basler Wetter ist sehr ungünstig, mit seinem ewigen feuchten Gedusel) Weihnachten will ich nach Baden-Baden. Die Zürcher wünschen mich, aber es geht nicht, ich muß Gespräche fliehen. — Nur der Magen ist immer in Ordnung gewesen und der Appetit, aber ich weiß jetzt auch, was mir frommt. (Die 3 Trauben der Frau B<aumgartner> waren nicht schuld, ich aß sie, als der Anfall vorbei war) Ich bekomme aus Lörrach ganz treffliche kleine Zwiebäcke und überhaupt wird mir manches besorgt. — Frau Leupold und Frau Overbeck waren, auf Anregung des guten Dr Förster, meinetwegen in Correspondenz über Sestri di Ponente: es ist aber zu aufregend und erst nach längerer Zeit wohlthuend — aber Ostern fehlt es mir an längerer Zeit. Zu Weihnachten möchte ich eine haltbare Cervelatwurst haben, nach Baden zu schicken — wenn einmal Wünsche erlaubt sind. Und was will Mutterchen und Lamchen? Sagt’s mir doch! — Ach, wüßtet Ihr, welche Wohlthat bei alledem meine Vorlesungen für mich sind!!

Euer F.

So trifft es sich schön: heute Morgen kamen Eure guten Worte und Wünsche, und nun mache ich den Bericht der Woche. Dienstag und Mittwoch waren es diesmal: sehr böse! — Dazu hatte ich einen schlimmen Finger seit 2 Wochen, (wie Deiner im Herbst, meine gute Mutter); bei Glatteis bin ich nun noch auf ihn gefallen, und muß deshalb täglich in’s Hospital, wo ein Verband angelegt wird (Es kann immer noch einige Wochen dauern. Viel Schmerz.) — Jetzt ist Kälte. Meine Wohnung ist gut warm. Vorlesungen nach wie vor meine geistige Ressource. Sonntag Nachmittag hat mir Overbeck vorgelesen. Mit Baden ist es noch nicht sicher, es graut mir fortzugehen. Der ganze Train ist nun einmal im Gange und doch besser als den letzten Winter (in Bezug auf Gesundheit, scheint mir.)

Wollt Ihr noch einen Bücherwunsch hören? „Doehler, Geschichte der römischen Kaiser nach Domitian (die vor Domitian habe ich schon) (es geht mit Hadrian los) Halle, Waisenhaus-buchhandl<ung> (aus dem Französischen.)“ ungebunden wegen des Band I

Herzlichsten Gruß und Dank, auch für die Plätzchen

Euer F.

Von Rée seit Geburtstag keine Nachricht.

Liebste Schwester, nach einer Besprechung mit Dettloff scheint mir mein Bücherwunsch unerfüllbar — also laß alle Schritte. Ich weiß eben die Titel nicht genau anzugeben. Ich besitze aber schon alle 4 Hefte der römischen Kaiser von Beulé (übersetzt von Doehler), also von Augustus bis „Titus und seine Dynastie“. Nun hat ein andrer Franzose eine Fortsetzung gemacht „Hadrians Zeit usw.“, aber ich weiß nicht, wer es übersetzt und wo es erschienen ist.

Mein Finger entscheidet über die Ferien, ich muß hier bleiben (der Nagel geht ab — es ist langwierig, aber ungefährlich.

In herzlicher Liebe Dir und unsrer
guten Mutter zugethan
F.

Meine Herzenslieben, es geht mir nicht gut, Dienstag wieder ein sehr schmerzhafter 30stünd. Anfall, und seit gestern werde ich einen leichteren Kopfschmerz nicht los. Der Finger nöthigt mich täglich ins Hospital. Wir haben strengen Winter. Herzl<ichen> Dank für Eure Briefe. Mein Bücherwunsch war eine Dummheit, es giebt dies Buch gar nicht. Also — Verzeihung! — So wenig als möglich! Bitte! Und hierher senden! Nur keine Äpfel! Die vertrage ich nicht recht.

Noch Eine Woche Collegien vor mir. —

Es ist doch jammerschade, daß ich nicht bei Euch sein kann! —

Welch schöne Plätzchen ich vom guten Lama bekommen habe!

Könnt Ihr mir ein paar Handschuhe aus schwarzer gröbster Wolle stricken, bloß Ein Daum und dann ein Sack für die übrigen Finger. Abends zu tragen, recht warm.

In herzlicher Liebe Euer Fr.

Was macht denn mein armer lieber lieber Freund Rée? Ich fürchte, er quält sich von einem Tag zum andern durch (so geht es nämlich mir wieder einmal) Dazu ihn im rauhsten Norden zu wissen Und woher käme das Erfreuliche! Ach, könnte ich doch Tauben mit Oel-Friedens- und Gesundheitszweigen ihm zu Weihnachten senden! — Zehnmal täglich wünsche ich bei Ihnen, mit Ihnen zu sein. Aber immer heißt es: „Ertrage! Entsage“! Ach, man bekommt die Geduld auch satt. Wir haben die Geduld zur Geduld nöthig. —

Und lieb und gut bleiben wir uns.

F.N.

Hier, meine herzlich Geliebten, ein kleiner Beitrag zu Eurem Weihnachts-Tisch, zum Zeichen, daß ich Eurer gedacht habe und am Bescheerungs-Abende Eurer recht sehr gedenken werde.

Mit den Taschentüchern soll, wie ich mit Vergnügen hörte, meiner guten Mutter doch eine Freude gemacht werden können, ob sie schon behauptet, durchaus nichts nöthig zu haben. Nun, sieh zu, ob dieselben Dir Recht sind. Die Spiritus-Maschine wird Dir, wenn sie sich so gut bewährt, wie bei mir, gewiß einleuchten: sie arbeitet sehr feurig. Es ist das beliebteste System der Construktion. —

In Betreff meiner Gaben für das liebe Lama habe ich kein Glück gehabt. Am sichersten bin ich noch wegen der Handschuhe vom Tyroler, die ihr immer gefallen haben. Aber über die Weltausstellung ein Buch — ja ich wußte gar nicht, worüber sie sich belehren lassen will (ob über die Maschinen, oder die Kunst oder die Eßwaaren oder Seidenindustrie auf der Ausstellung — es giebt so viele Spezialschriften; und ich erfuhr auch von diesem Wunsche zu spät) Vielleicht nimmt sie das „Buch der Erfindungen usw.“ (mit den guten Illustrationen von Architektur) als eine Art erbärmlichen Ersatzes. Und nun gar mit dem Seidentuch! Das Gewünschte existirte nicht mehr bei Von der Mühls, traurig, traurig!

Ich versuche das arme Lama zu entschädigen, indem ich etwas nahm, was „viel eleganter“ sein soll: bin aber nicht überzeugt, daß es ihr so gut gefällt, wie das einfachere.

Könnte ich bei Euch sein! — Frau Schwenk ist bei mir und packt ein (sie ist sehr dankbar gestimmt und wird, so bald ihre viele Arbeit es irgend gestattet, schreiben. Ich gab ihr die vorgeschrieben<en> Gelder.)

Nun wollen wir das alte Jahr noch ablaufen lassen, in größter Stille; und mit einigem Muthe und noch mehr Geduld dem neuen entgegengehen, vor allem aber mit Liebe und Herzlichkeit unter einander.

Euer Fr.

Nicht wahr, meine verehrte Frau Baumgartner, Sie sagen es mir durch eine Karte voraus, an welchem Tage ich den Besuch Ihres mir so werthen Sohnes (den ich ja nicht verfehlen möchte!) zu erwarten habe? Hoffentlich richtet sich meine Krankheit vernüftig darnach ein. — Inzwischen haben die Karlsruher Zwiebäcke sich eingestellt, die Quitten sind köstlich befunden worden: kurz, der Himmel behüte mich, daß ich nicht durch Ihre mannichfaltige Güte zum verwöhnten Kinde werde.

Bald mehr von Ihrem ergebensten Nietzsche

Tiefer anhaltender Schnee-Winter um mich: wie ich ihn noch nie in Basel erlebte. Die St. Margarethen-Landschaft herrlich. Die Bäume brechen fast vor Schnee. Scheint mir gesund zu sein: die Woche ohne Anfall, alle Collegien gehalten, heute das letzte vor Weihnachten. — Frau Overbeck hat mir Quitten geschenkt, die Gute! — Mein Finger scheint, nach heutiger ärztlicher Besichtigung und Verbindung im Hospital, doch sich bessern zu wollen (zum ersten Male sah er besser aus) — Dienstag habe ich mit Frau Schwenck mein bescheidnes Kistchen an Euch erledigt. — Morgen gehen Overbecks fort. — Durch den Schnee werden viel Brief- und Paket-Verspätungen eintreten: also wartet nicht zu sehr auf Nachricht von mir. — Der Frau Bessiger gebe ich das Tuch, dem Manne Cigarren, dem Mädchen eine sehr hübsche Capouchon, dem Knaben einen halbseidnen Shawl und dann Zuckerdüten. (Die von N<aumburg> mitgebrachten Sachen verschenkte ich gleich damals) Nun, das Allerherzlichste an Euch meine Lieben!

Es denkt stets Eurer F. N.

Ich finde, Abends heim kommend, etwas auf meinem Tische vor, etwas in Kern und Schale Schönes und Ernstes: es thut mir sehr wohl. — Kommt es von Ihnen? Meinen allerschönsten Dank. — Aber Mittwoch bin ich vergeben und versprochen. Vielleicht kommen Sie Donnerstag oder Freitag? Ich werde an beiden Tagen jedenfalls von 2—4 Uhr Ihrer gewärtig sein: eine vorauslaufende Meldung ist unnöthig, falls Sie, wie gesagt, einen dieser Tage wählen wollen. — Inzwischen Ihnen und der o verehrten Frau Mutter den englischen Gruss: „Friede auf Erden und den Menschen ein Wohlgefallen aneinander!“

F. N.

Endlich hat die Post auch mich bedacht, und Eure lieben Gaben sind in meinen Händen. (Das Buch, das mich äußerst angenehm überraschte, kam viel früher) Aber es war gut so, denn bis jetzt gieng es mir ganz elend, von Sonntag an bis jetzt Anfall über Anfall.

Ihr seht, ich kann nicht schreiben, kaum mich bedanken. Später über das Einzelne der Gaben. Die Handschuhe für Nacht und Tag sehr erwünscht. Würste scheinen nach der ersten Probe (von der runden) herrlich, wie die hier so theuren Gothaer lange es nicht sind.

Ihr habt doch Montag meine Karte bekommen? Eure Freude über meine Sachen hat mich gerührt. — Baumgartn<ers> schenkten mir „Leopardi übersetzt von Heyse“, schön gebunden.

Ich habe Adolf, ebenso seine Mutter, und dann Frau Overbeck noch beschenkt. Den Kindern hier im Hause außerdem, was ich schrieb, einen magnetischen Blechfisch und ein dreiklingiges Taschenmesser.

Die neuen Strümpfe habe ich an. — Um Johnson, mein liebes Lama, bemühe Dich nicht zu sehr, und gieb vor allem nicht viel dafür aus (2—3 Franken, nicht mehr) Auf eigne Rechnung bitte ich, mir noch den ersten Band von Doehler’s Antoninen zu beschaffen und zu fragen, wann der dritte erscheint: aber es hat gar keine Eile. Sende das Buch, wenn einmal etwas Anderes zu senden ist.

Nehmt mit dem einzigen Wort „ich danke Euch von Herzen“ fürlieb. Es wird mir so schwer heute, zu schreiben.

Nur fort mit dem alten Jahr.
Euer F.

Was für Ferien habe ich, verehrte Frau! Vor Schmerz und Erschöpfung halbtodt; die ganze Woche ein Anfall nach dem andern, eine Art von nachträglicher Abzahlung an die erste Hälfte des akademischen Semesters. —

Nun soll’s aber besser gehen, und morgen (Montag) erwarte ich unter günstigeren Bedingungen Ihren lieben Sohn zu sehen. —

Leopardi steht da in ernster Pracht, aufgespart für gute Sommertage im Gebirge. — Sie wissen doch, daß ich kein „Pessimist“ bin, wie er und das „Düstere“, wo ich es finde, nur constatire, nicht bejammere. Freilich kommen dabei keine so herrlichen Gedichte zum Vorschein.

Mein armseliges „Epigramm“ galt übrigens nicht den Dichtern, sondern dem Dichter (Lipiner) — Dank Ihren Trauben ist es mir möglich, Horaz einmal wörtlich und thätlich zu interpretiren, heute Mittag „pensilis uva secundas et nux ornavit mensas cum duplice ficu“

Ihnen Beiden das Herzlichste.
F N.

Nun, meine Lieben, voran in’s neue Jahr guten Muths und mit Geduld, so sage ich Euch und mir „schon Schlimme<re>s hat man überstanden“. In summa: ich halte es immer noch aus, so haltet es auch treulich mit mir aus: denn ein Kranker macht wenig Freude und viel Noth. —

Das Ritschl-Buch ist nicht eingetroffen. — Gestern war Ad<olf> Baumgartner bei mir, er pries jenen schönen Naumburger Tag ganz außerordentlich. — Wir haben Thauwetter. Mein Befinden immer noch schwankend. Morgen erwarte ich wieder den Anfall.

Die „Plätzchen“ sind wieder sehr gut. Und die Wurst bewundernswerth.

Freund Rée schrieb, es geht immer schlecht. Die galvanische Kur ohne Erfolg bei seinem Nerven-Unterleibsleiden. Auch Rohde schrieb gut und zufrieden. — Verreisen kann ich nicht.

Freitag geht es wieder los. — Die Geschichte mit Ernst betrübt mich (er soll mit einem ältern vertrauensvollen Arzte sprechen: in seinem Alter sehr nöthig.

Denkt meiner in Liebe, wie ich Eurer gedenke F N.

Hier kommt, als Neujahrsgruß, das Manuscript. Um des Himmels Willen, geben Sie sofort Nachricht, wenn es in Ihren Händen ist! Ich lebe in Angst und Bangen bis dahin. —

Ende Januar kann der Druck fertig sein, nicht wahr? 8 Bogen und Alles wie beim Hauptbuch, auch unsre Bedingungen. — Packen Sie sorgfältig aus, es ist ein Zettel-Manuscript.

Alles Gute Ihnen von Herzen wünschend
Ihr
F N.

Frau Louise Ott

mit den ergebensten Grüssen und Wünschen ihres Dieners

Friedr. Nietzsche

(Krank, schweigsam, allein, doch muthig, mitunter glücklich, fast immer ruhig — es geht schon! es geht schon! — und trotzdem, liebes Schicksal! ein klein wenig mehr Sonnenschein! bitte! bitte! —)

Эта партитура будет более плодотворной в ваших руках, мой дорогой друг Кёзелиц, чем в моих: она, безусловно, давно жаждет более достойного владельца и ученика искусства, чем я, в случае, если что-то от души великого человека, который её мне дал, к ней пристало. То, чего я желаю от вас, вероятно, в основном будет тем же, чего вы желаете от себя; достаточно того, что я часто представляю вас говорящим в духе Гёте-Фауста:

„— этот земной круг

„Ещё даёт простор для великих дел.

„Удивительное должно свершиться,

„Я чувствую силу для смелого усердия.“

Новый год 1878

Преданный
Ваш друг и учитель
Фридрих Ницше

Это произведение, изначально подарок Ричарда Вагнера, который я получил в Трибшене, когда в 1869 году впервые праздновал там с ним Рождество, сегодня я вручаю в руки господина Пауля Видеманна, чтобы выразить ему знак моего тёплого и глубокого уважения, а также чтобы он хранил память обо мне. Пусть этот прекрасный друг всегда помнит, что я остаюсь верен надежде на его талант и искусство, верен вере в его великую силу, изобретательность и настойчивость. Да, наступит день, когда всё ожидаемое и во что верилось, исполнится!

Фридрих Ницше

Р<ихард> В<агнер> и Фр<ау>

Передавая, я доверяю свою тайну в ваши и руки вашей благородной супруги и предполагаю, что теперь она также станет вашей тайной. Эта книга — моя: я выразил в ней свои глубочайшие чувства о человеческих вещах и впервые обошёл периферию собственного мышления. В времена, полные пароксизма и мучений, эта книга была моим утешением, которое не подводило, когда все другие утешения отказывали.

Пришлось выбрать <псевдоним>, во-первых, чтобы не мешать действию моих прежних сочинений, во-вторых, чтобы предотвратить публичное и частное осквернение достоинства моей личности (потому что моё здоровье больше не выдерживает подобного), и, наконец, и прежде всего, чтобы сделать возможной предметную дискуссию, в которой могли бы участвовать и мои столь умные друзья всех мастей, не испытывая при этом, как раньше, неловкости. Никто не хочет писать и говорить против моего имени.

Мне на душе, как у офицера, штурмовавшего редут. Ранен — но он наверху и — теперь разворачивает своё знамя. Больше счастья, гораздо больше, чем страданий, как бы ужасен ни был зрелище вокруг.

Хотя, как я уже сказал, я не знаю никого, кто сейчас был бы моим единомышленником, у меня всё же есть представление, что я думал не как индивид, а как коллектив — самое странное чувство одиночества и множественности. — Геральд, выехавший вперёд, <который> не точно знает, последовало ли за ним рыцарство или существует ли оно ещё.

Пожалуйста, дорогой господин Шмейтцнер, внесите это в рукопись в порядок, я не нахожу это место в своих бумагах

Вы так добры, дорогой, дорогой друг, со своими пожеланиями и обещаниями, а я сейчас так беден. Каждое ваше письмо — это прекрасный кусочек радости жизни для меня, но я не могу дать вам ничего, абсолютно ничего взамен. Снова, во время рождественских каникул, мимо меня прошли плохие, плохие дни, да что там дни — недели. Теперь посмотрим, что сможет сделать новый год. Свести нас вместе? Я держусь за эту мысль.

Вчера, присланный Вагнером, «Парсифаль» попал в мой дом. Впечатление от первого чтения: больше Листа, чем Вагнера; дух Контрреформации. Мне, слишком привыкшему к греческому, общечеловеческому, всё кажется слишком христиански ограниченным во времени; сплошная фантастическая психология; нет плоти и слишком много крови (особенно во время причастия — мне это кажется слишком кровавым), да и истеричных дам я не люблю. Многое, что терпимо для внутреннего взора, на сцене будет едва выносимо: представьте себе наших актёров молящимися, дрожащими и с экстатическими шеями. Да и внутренность замка Грааля не сможет быть эффектной на сцене, как и раненый лебедь. Все эти прекрасные изобретения принадлежат эпосу и, как сказано, внутреннему взору. Язык звучит как перевод с чужого языка. Но ситуации и их последовательность — разве это не высшая поэзия?

На сегодня достаточно, будьте довольны. Вам и вашей дорогой супруге

преданно
Ваш друг Ницше.

P. S. Липинер, судя по его письму ко мне, хороший вагнерианец; между прочим, почти хотелось бы, чтобы он переложил "Парсифаля" ещё раз в стихи.

Многоуважаемый господин издатель!

Сегодня лишь сообщаю, что я охотно готов уступить Вашим предложениям, ибо речь идет о Вашей выгоде, в которой Вы, безусловно, лучший судья, чем я. Тем более прошу о ранее упомянутой конфиденциальности во время подготовки книги и о максимальном ускорении этого процесса (я ожидаю обещанные 5 листов еженедельно).

С сердечным приветом и благодарностью
Ваш
Проф. Д-р Фридрих Ницше.
(диктовано.)

Первый корректурный лист с рукописью заголовка и предисловия отправляется Вам одновременно.

Многоуважаемый господин президент,

В связи с продолжающимся подорванным состоянием моего здоровья я недавно сам принял решение подать вам прошение об освобождении от моей должности преподавателя в местных высших учебных заведениях. Однако совет моего врача и его мнение, что не следует отчаиваться в возможности восстановления, которое позволит мне снова выполнять хотя бы мои обязанности в университете, побудили меня ограничить мою просьбу на данный момент окончательным освобождением от моих обязательств в местном педагогиуме. Заключение господина проф. д-ра Массини, которое это обосновывает, я прилагаю. Прося вас, многоуважаемый господин президент, соответственно рекомендовать мое освобождение от должности преподавателя педагогиума в высшей образовательной инстанции и выразить при этом мое личное сожаление, что я должен покинуть учреждение, в котором я с удовольствием работал, я надеюсь, что этим новым обращением к благоволению высшей инстанции, тем более что я уже чувствую себя обязанным к благодарному признанию этого, не превышу его меру.

С совершенным уважением
Ваш преданный проф. д-р Ф. Ницше

Пожалуйста, исправьте на странице 142, строка 6 и 5 снизу: вместо: высшие цветения мира должно быть::

самые странные исключения в мире

С уважением
Ф. Н.

Отель Stadt Paris

Sophienstrasse

Баден-Баден

Довольно измотан. У доктора Бертона. Он живёт прямо напротив. — В Герольдзау: великолепно! Какое облегчение!

Отель 

Город Париж

Софиенштрассе

Почему прислали зимнее расписание поездов? —

Искренне твой

Адрес:

Отель

Город Париж

Софиенштрассе

Баден-Баден

Пока не хорошо. Бессонница, рвота, истощение. Но я доверяю месту и бане (баня и оборудование прекрасны, выше всяких похвал!). Отель тоже хороший, опрятный, тихий; кроме меня только 3 постоянных гостя, как я и хотел. Спасибо за открытку. — Спроси у фрау фон дер Пален, получила ли она и фрау фон Бреверн мои 4 работы, отправленные на их римский адрес. — Попроси адрес Липинера. — Лист 11 пришли мне сразу.

Преданный тебе брат.

Четверг совсем плохой день: всё время в постели. Ночь до и после — бессонница с множеством болей. Плохая погода. — Очень благодарен за новости и лист. —

Фрич обанкротился. Пожалуйста, найди немедленно с Кёселицем письмо Ф., в котором он просит об отсрочке. Вероятно, всё потеряно; но Шмейцнер хочет сделать всё возможное. Пришли мне это письмо. — Серые брюки и веер отсутствовали, возьми их с собой в Наумбург.

Твой, любящий тебя от всего сердца
Брат.

Пятница./ Ежедневная жизнь и питание мне подходят, учитывают все нюансы усвояемости и т.д. В плохие дни — тапиоковый бульон, чай с молоком, английские бисквиты, tout comme chez nous!

Помогите мне, моё здоровье запрещает мне любые самостоятельные действия в этом неприятном деле. Вы пишете: «уступите требование ко второму изданию мне»; пожалуйста, напишите мне точный текст, с помощью которого я могу это сделать; в деловых вопросах я полный невежда. — Фрич заплатил за первое издание 100 талеров; за второе я потребовал столько же. Он просил об отсрочке и письменно обязался не продавать ни одного экземпляра, пока не заплатит мне. Я был настолько любезен, что не напоминал ему об этом 4 года, хотя он тогда (Пасха 1874 или 73?) обещал мне следующее Рождество. — В апреле я хочу встретиться с вами в Лейпциге

Преданный вам Ф. Н.

Предостерегите господина Кипке и угрожайте судебным вмешательством с моей стороны из-за мошеннической продажи: ни один экземпляр не должен быть продан, пока не будет выплачен гонорар — так было письменно согласовано между мной и Ф. — Я сам пишу Фрицшу. — Не так ли, вы сказали типографии, что один лист отправляется мне в Баден, а другой, как и раньше, господину Кёселицу в Базель? Я удивляюсь, как медленно и нерегулярно всё это идёт. — Сердечно приветствую

Ваш сильно страдающий
Ф. Н.

Сердечно благодарю. Погода становится хорошей. Моё самочувствие среднее после последнего приступа. О, если бы я мог прожить здесь год! Тогда можно было бы поправиться! — Благодарю нашу мать за письмо, я не отвечаю, не могу. —

Я просто в ярости, что корректурные листы не приходят ко мне; разве это шутка!! Я должен перед корректурами Кёселица и Видеманна сам прочитать; для этого всё и устроено. Весь мир сошёл с ума!

Дорогой друг, в № 237, стр. 201, в конце, отсутствует одно предложение: перепишите его из рукописи на открытку и отправьте немедленно господину Шмейцнеру, я его уведомил. В печати сказано: «чтобы использовать его новшество против папы как орудие». Затем, если я правильно помню, следует целое предложение, которого нет в печати. Затем в печати продолжается: «Без этих намерений Лютер и т.д.»

В первых 9 листах объявлений я заметил немало опечаток, но не искажающих смысл.

Вы испытали со мной ужасные муки!!

Сдержите своё обещание и приезжайте на несколько дней в Баден!

Искренне ваш Ф. Н.

Не отдавайте корректурный лист 13, который следует здесь, в типографию, пока не получите открытку от друга Кёселица. Он забыл добавить что-то из рукописи, что наборщик забыл набрать — предложение на стр. 201. —

Что касается места, где я цитирую себя, то при корректуре будет сделана небольшая правка.

Таким образом, один лист всегда ко мне в Баден, другой в Базель к г-ну Кёселицу. Я очень пунктуален. Если бы только типография была такой же! Сколько листов? — Я написал E W Fr<itzsch>, с нетерпением жду

С глубоким уважением

Пожалуйста, достаньте и пришлите мне сюда:

Гризебах,

немецкую литературу с 1770 года

2-е издание. Штутгарт, Крёнер.

Также: можете ли вы приобрести для меня очень дёшево сейчас выходящий немецкий перевод

Тэна, История английской литературы?

Сегодня утром я отправил вам лист 13.

С сердечным приветом Ваш
Ф. Н.

На самом деле я вовсе не злился на тебя, ты просто услышал, что я злился на весь мир: немного из-за задержек в типографии в Хемнице, немного из-за Фрича. (К которому я должен был написать длинное письмо!) Здоровье тоже не улучшается. С вчерашнего дня погода отвратительная, перед моими окнами — грязное болото. Тем не менее — здесь лучше, чем в Базеле, я ем больше, и это идет мне на пользу. Врач — вопрос?? Ванны хорошие и очень безобидные. Дороги великолепны, но с вчерашнего дня нет возможности гулять. Пришли Хаусеггеру сюда и напиши ему пару слов о моем самочувствии в качестве оправдания. Сердечные приветы Овербеку. Не сердись на своего

Ф.

весь отрывок на стр. 201, строка 8 сверху гласит:

ибо император защищал его, чтобы использовать его нововведение против папы как орудие давления, и втайне поддерживал его и папа, чтобы использовать протестантских князей империи как противовес императору. Без этого странного переплетения намерений Лютер был бы сожжён и т.д.

на стр. 207 сказано: Утешительная речь отчаянного прогресса. —

Сегодня утром я ожидал лист 14, напрасно!

Будьте здоровы, с самой прекрасной благодарностью
Ваш преданный др. Ф. Н.

Но, уважаемый господин издатель, вы помните наш договор: сохранение тайны до 1 мая! От этого я не могу отступить больше, чем от этого: с момента отправки бесплатных экземпляров вы можете размещать объявления в книготорговом биржевом листке, в байрейтских газетах и т.д., но не раньше. Подгоняйте типографа, сегодня снова не пришло ни одного листа. —

Я только что отправляю лист 14. Карточка с вставленной фразой, из-за которой я ранее писал вам (и Кёселицу), находится в ваших руках? —

Фрич объяснил свои отношения с господином Кипке удовлетворительно. Он пишет: «Конечно, будущий владелец от господина Кипке был обязан выплатить вам гонорар». Я спрашиваю вас: действительно ли господин Кипке был осведомлен о том, что Фрич еще не заплатил гонорар? Или он узнал об этом только от вас? — По сути, безразлично. —

Мне плохо, очень плохо. Если бы только эта печать уже закончилась! Я ведь не должен и не могу читать и писать. Так что помогите, дорогой господин издатель. В апреле увидимся.

Ваш Ф. Н.

Когда ты собираешься уезжать? — Значит, не в Наумбург? Ну тогда моё существование станет довольно любопытным; но, в самом деле, для тебя Висбаден, вероятно, приятнее и спокойнее — и через три недели мы всё равно снова встретимся! — Пожалуйста, решай исключительно по своему желанию. — Погода зимняя, очень! но красивая, и моему самочувствию не вредит. Я много гуляю по заснеженному еловому лесу; много хороших дорожек. — Передай от моего имени бедному Брённеру ещё несколько апельсинов того маленького сладкого сорта, больным лихорадкой разрешено их есть. Я не совсем знаю, чего желать — зная его. Только не вечное болезненное состояние для него, каков он есть. Кёселицу и Видеману сердечные приветы: я бы скучал по маленьким карандашным замечаниям на последних листах: пусть они не стесняются, я так благодарен за них. — У Овербека всё лучшее.

В сердечной любви и преданности твой.

Итак: пятница 1,48 на вокзале, потом пообедаем. Много рассказывать? Пожалуйста, принеси адреса, из-за книг. Также записную книжку, которую мать подарила мне на Рождество, она лежала на письменном столе сверху. И фунт хорошего свежего шоколада (ок. 3 франка). Скажи, что Кёселиц обязательно приедет в воскресенье (он мне нужен!). Здесь дождливая погода; из-за этого я чувствую себя не совсем хорошо, но уже 13 дней без приступа. При моём решении и решении остаюсь: от всего сердца прошу тебя, с твоей мудростью и любовью преодолеть это. Так что смело сообщай. Я могу сказать, что меня руководят только соображения высшего порядка, а не мелочи. — Тебя ждут с любовью и найдёшь комнату рядом с моей.

Преданно
Твой.

Кёселиц должен уехать из Базеля в 5 часов утра! — Пожалуйста, узнай у фр. фон Мейзенбуг точный адрес Ж. Мона.

Я обязательно приеду в Наумбург на первой неделе апреля. С самыми сердечными приветствиями, Твой сын.

Фридрих Ницше

Очень напуган и опечален!! Обращение к железнодорожному управлению только что сделано. При отъезде у меня было предчувствие беды. — С тех пор моё самочувствие было всегда плохим. Также плохая погода. Превосходный Кёселиц помог и был полезен во всём.

Напиши, как твоё здоровье (Возможно, это был паровой котёл Медеи — «курс регенерации» «омоложения»

Ф.

Уважаемый господин Шмейтцнер!

Вы можете разместить объявления внутри книги; как Вы сказали: текст заканчивается на третьей с конца странице, предпоследняя страница пустая, последняя страница с объявлением, точно так:

От того же автора, господина проф. д-ра Фридриха Ницше из Базельского университета (Швейцария), у меня вышли или перешли в моё издательство:

—

—

—

—

названия

—

Также у меня вышло:

Д-р Пауль Рее, автор «Психологических наблюдений» (Берлин, Карл Дункер.)

Происхождение моральных чувств, затем Овербек и т.д.

Многоуважаемый господин издатель, не могли бы Вы прислать мне на этой неделе сюда почтовым переводом часть гонорара, возможно, 300 марок? Остальное Вы вручите мне при личной встрече в Лейпциге?

С глубоким уважением
Д-р Ф. Ницше
Баден-Баден, 26 марта 1878 г.

Что Вы отправите из Базеля до вечера среды (то есть последний ночной поезд в 9 часов вечера в среду) попадёт в мои руки в Бадене, (откуда я уезжаю в четверг утром)

Как хорошо и прекрасно с Вашей стороны, что Вы были со мной!

Преданный Вам
Ф.Н.

Пожалуйста, добавьте в качестве заключительного афоризма 8-ю главную часть (Государство), если есть место:

И ещё раз сказано. — Общественное мнение — частная лень.

На этом рукопись закрыта. Я хотел бы уехать в следующий четверг утром? Не могли бы вы до этого времени организовать запрошенную отправку? — И не удалось бы также со стороны типографии обеспечить, чтобы к этому сроку все корректурные листы были у меня в руках? (так чтобы вторник вечером последний ушёл из Хемница в Баден) Иначе адрес: Наумбург на Заале, на имя госпожи пастора Ницше. С глубоким уважением

ваш Ф. Н.

Итак, моя дорогая добрая мама, до свидания в пятницу днём! В четверг утром я уеду отсюда, ночью проведу во Франкфурте.

Я приеду как настоящий пациент, улучшение здоровья в последние недели не поспевало, погода всё время портилась.

Просто дай мне жить тихо и спокойно для себя и не беспокойся ни о чём!

Заранее сердечно
обнимаю тебя твой сын
Фридрих Ницше.

Дорогая хорошая сестра, в четверг я поеду, в пятницу днем буду в Наумбурге. Со здоровьем я снова очень недоволен, погода тоже слишком плохая. — Из-за Ф<ритча> в Лейпциге мне пришлось нанять адвоката. — Сердечная благодарность за все новости, я немного боюсь дела Эйзерского Кальдерона: только бы оно не стало злым камешком в ботинке! Новости от Фр. фон М<ейзенбуг> и Зейдл<итца> раздражают меня фанфарами о моем улучшении и якобы «холодной водной терапии»: всё есть лечение, холодная вода, конечно, не помогает. И я знаю, что еще годы мне придется тащить эту жалкую болезненность.

Печать в Хемнице не сдвигается с места! Прощай, любимая сестра.

Передай приветы дорогим родственникам, с наилучшими пожеланиями.

Только что господин Кёзелиц сообщил об ужасной опечатке: пожалуйста, постарайтесь как можно скорее её исправить!

стр. 290 строка 5 сверху

(в № 431)

Meere вместо Menon

В деле Фричша мне теперь кажется самым разумным доверять его письму и ничего не предпринимать (разве что сделать запрос господину Кипке, объяснил ли Фричш в соответствии с письмом ему обязательства, лежащие на втором издании, и признаёт ли он их — но и это можно опустить).

Дорогой друг

завтра я уезжаю в Наумбург. Курс в целом был слишком коротким, холодная вода, впрочем, была второстепенной, уединение и прогулки — действенное, на что меня всегда снова указывает инстинкт. Впрочем — здесь я выдержал, тогда как базельская зима лежала на мне как кошмар — и до сих пор лежит в памяти.

Могу ли я попросить тебя 12, 13 или 15 апреля уплатить мой подоходный и промысловый налог? Для этого я отправляю 35 франков почтовым переводом и лист, который ты любезно запечатаешь. С сердечной любовью, всегда помня о тебе, и с наилучшими пожеланиями для тебя и твоей дорогой превосходной жены

Твой Фридрих Ницше

Ваша копия восхищает меня, через Вашу руку музыка, кажется, впервые вошла в мою «музыку». —

Когда я получил Ваше прощальное письмо, которое Ваша доброта отправила мне в Баден, я подумал, не относитесь ли и Вы к добрым духам, которые через искусство и жизнь ищут «философию утра»? —

Если мы оба останемся верны самим себе, то останемся верны и друг другу: в это я верю.

Живите хорошо, дорогой друг
Фридрих Ницше

Ах, мой бедный, бедный друг, с глубоким и искренним сожалением я услышал о вашем одиночестве, поверьте мне.

С любовью Ваш
Фридрих Ницше

Здесь, уважаемый господин издатель, последние листы, над которыми ещё предстоит многое сделать! Пожалуйста, строго следите за корректором типографии, который, на мой взгляд, далеко не достаточно внимателен. Самое важное — это то, что два фрагмента 628 и 638 должны поменяться местами — это очень существенное изменение!

Заголовок (только один цвет, чёрный) может теперь подойти. Что-то ещё не совсем ладится, но давайте будем довольны. То, что слово «Человеческое, слишком человеческое» напечатано жирнее, чем «Человеческое», советуют из соображений красоты, но мне это не очень нравится по соображениям разума.

Письма к экземплярам для бесплатной раздачи я не могу писать — чтоб их черти взяли, каждое слово, которое я должен написать! — Никакого списка опечаток!

Это же не книга для ослов. Но моря должны быть вклеены в предложенный вами способ.

В следующий вторник после полудня и в последующую среду я буду в Лейпциге (то есть послезавтра), по разным причинам. Господин доктор Рее тоже приедет туда. Если вы хотите меня увидеть, я буду искренне рад. Но одно я должен вам, как и моему другу Рее, предсказать: моё здоровье требует, во-первых, чтобы я почти всегда был один и чтобы дружеская беседа не длилась дольше получаса — иначе я должен за это расплачиваться.

Почему у вас пациент стал автором!

Впрочем, завершающаяся книга доставляет мне много радости.

Я живу в Лейпциге, город Рим; этот дом всё ещё существует?

Так что в пасхальное воскресенье я могу получить первый экземпляр здесь? Список имён для бесплатных экземпляров я принесу с собой в Лейпциг или пришлю вам.

С глубоким уважением
Ваш
Доктор Фридрих Ницше

Не так ли, абсолютное молчание о нашем предприятии перед доктором Рée? Очень прошу об этом

Ф. Н.

Я хотел бы каталоги антикварных книг от Брокгауза по английской и французской литературе, особенно по немецким переводам из французского и английского.

Глубокоуважаемый господин

после зимы тяжёлой болезни я теперь, возвращаясь к здоровью, наслаждаюсь Вашими четырьмя томами «Народы, времена и люди» и радуюсь этому, как если бы это были молоко и мёд. О книги, из которых веет европейским воздухом, а не милым национальным азотом! Как это благотворно для лёгких! И затем: я хотел бы увидеть автора, который мог бы сравниться с Вами в беспристрастии и благожелательном чувстве справедливости — или, скорее: я постараюсь познакомиться со всеми авторами — но как их будет мало! — которые приближаются к Вам в отношении этих высоких добродетелей.

Как я благодарен Вам за то, что Вы собрали эти эссе!

Иначе они почти полностью ускользнули бы от меня, так как я не читаю ни газет, ни журналов, и вообще, из-за близорукости, читаю (и пишу) очень мало

Это напоминает мне, что вы также говорили о моих сочинениях: это, безусловно, единственное, что из всего, что мне стало известно о суждениях о них, действительно доставило мне радость. Ибо здесь, очевидно, судит превосходство (в опыте, вкусе и некоторых других вещах —), и если оцениваемый не глупец, он с удовольствием принимает против себя сторону. И как приятно учиться у вас!

От всего сердца благодарен и предан
Д-р Фридрих Ницше,
Базельский университет (Швейцария).

Не сердитесь на филолога за педантизм: это «софизм», а не «софизм» — прошу прощения! —

Г-н Видеманн

Г-н Кёзелиц

}

экземпляры

1

Господину профессору доктору Эрвину Роде

Йена

2

Господину доктору Паулю Ре

(Берлин

(2 Мауэрштрассе)

Штиббе у Тютца

Округ Мариенвердер

3

Господину барону Карлу фон Герсдорффу

Берлин

4

2 Хедеманнштрассе

5

Господину барону фон Зейдлицу

Зальцбург

Мёнхсберг № 8

6

Мадам де Мейзенбуг

3° виа делла Польвериера

Рим

Италия

7

Господину Зигфриду Липинеру

Вена

Пратерштрассе № 48

8

Господину докторуHeinrich Ромундт

Учитель гимназии в

Оснабрюке

9 

Фройляйн Матильда Майер

Майнц

Картаузерштрассе № 13

10 

Госпоже Мари Баумгартнер

Лёррах

Тумрингер Штрассе

(Великое герцогство Баден)

11 

Господину барону Эммериху Дюмону

Грац Австрия

Гётештрассе № 6

12 

Господину доктору Карлу Фуксу

Хиршберг

Провинция Силезия

13 

Господину профессору доктору

Шарлю Хиллебранду

Флоренция

Лунго д’Арно

Италия

14 

Мистеру Г.Croom Робертсон

Профессор в Университетском колледже

Лондон

6 Lorton Terrace; Ladbroke Road. W.

15 

Библиотеке в Базеле, в почтенные руки господина

библиотекаря доктора Зибера.

16 

Господину доктору О. Айзеру

Франкфурт-на-Майне

Гр. Хиршенграбен N. 25

17 

Господину профессору гофрату доктору Хайнце

в

Лейпциге

Гриммайше Штрассе

18 

Г-ну доктору Паулю Дойссену

Приват-доцент в Политехникуме

в

Аахене.

19 

Господину Гансу барону фон Бюлову

К. К. Капельмейстеру в

Ганновере

20 

Господину Рихарду Вагнеру в

Байройте

21 

Госпоже Рихарду Вагнеру

урождённой Лист в

Байройте

22 

Профессору доктору Якобу Буркхардту

Базель

23 

Проф. доктору Овербеку

Базель

Эйлерштрассе.

24 

Проф. доктору Массини

Базель

Елизабетенштрассе.

25 

Проф. доктору Шиесу

Базель

26 

Господину Георгу Фюрстенбергеру-Фишеру

Базель

27 

Госпоже Ротплец, дом Фалькенштейн в Цюрихе (Швейцария)

28 

Г-ну проф. Габриэлю Моноду (исторический журнал) Париж

76 rue d’Assas.

м сестре / До каких пор?

Адрес Монода:

Г-ну профессору Габриэлю Моноду

76 rue d’Assas

Париж

Последние корректурные листы прошу прислать мне сюда как можно скорее. Отъезд в среду утром после Пасхи.

Апология Платона получена, благодарю. — Но что я увидел в книготорговом бюллетене! О господин издатель! —

Моя поездка в Лейпциг мне тяжело обошлась двухдневным приступом. — Ваш преданный

Ф. Н.

Я прошу о немедленной отправке

просроченных листов объявлений.

Завтра я возвращаюсь в Базель, но во всех остальных отношениях двигаюсь вперёд, надеюсь! — Лейпциг, конечно, мне пришлось искупить, но вам пришлось искупить меня (моё терпение и т.д.), это было тяжелее, и как милосердно вы это перенесли! Я думаю о вас с глубокой благодарностью, как и моя мать.

Вам будет отправлено что-то по моему поручению в ближайшие дни, потому что я заметил, что вы упоминаетесь там дважды на стр. 43 и стр. 45. — Это правильно? Ваш

Друг Ф. Н.

Дорогой господин издатель, большое спасибо за письмо и пожелания. Завтра вечером еду в Базель. — Мне всё же очень приятно теперь знать, как Вы выглядите. Надеюсь, между нами всё останется по-старому — и по-хорошему. —

Ф. Н.

Ещё несколько пожеланий по книгам.

Ренан,

философские диалоги. Переведено на немецкий (вышло в 1878 г.)

Тэн,

возникновение современной Франции, том I, Лейпциг, Гюнтер.

(Удовлетворён титульным листом)

Дорогой друг, часами я мысленно гуляю с вами; мы, две усталые птички, не знаем ничего лучше, чем щебетать друг с другом на одной ветке. Так мне кажется. Всё солнце, которым я наслаждаюсь, пусть будет вам так же хорошо и приятно — а теперь делайте с присланной книжечкой, что хотите. Она ваша, — другим она будет подарена.

Ф Н

Куда вы едете летом? Возможно, в Этрета в Нормандии? Или? — Здоровье неописуемо плохое.

Это было на вокзале в Турине, где я обещал вам что-то в тёмных выражениях (ибо я стесняюсь говорить с детьми, которые ещё не родились). Короче: то, что я тогда имел в виду, было это книга. Пожалуйста, примите её, как и меня самого, как случайного попутчика в путешествии, и будьте добры.

Фр в д Пален

Скажите же, уважаемый господин издатель, как возможно, что сегодня, 6 мая, автор ещё не видел готовый экземпляр своей книги видел? — Пожалуйста, отправьте переплетённый экземпляр господину Кёселицу непосредственно по его нынешнему месту жительства, у меня нет его адреса, и я не хочу больше задерживать.

— Неделя лекций позади, вторая началась — тяжело! тяжело! но должно получиться!

Желаю Вам самого лучшего успеха

преданный
Ф. Н.

Ну, это было бы замечательно, если бы я, мой дорогой друг, доставил вам радость своей книгой — ибо иначе* я вызвал лишь досаду, недопонимание, отчуждение, судя по всему опыту переписки. Я же чувствую себя помолодевшим, словно горная птица, сидящая высоко-высоко, у льда, и взирающая на мир.

Если мы будем крепко держаться вместе, то и многое другое будет держаться крепко, и в доме науки будет совершаться добротная плотницкая работа, так что нас обоих когда-нибудь за это похвалят.

Я в полной академической деятельности. Здоровье шаткое и опасное, но — чуть не сказал бы: «Какое мне дело до моего здоровья!»

А как ваше? Желаю другу всего целебного и благодатного

всегда ваш
Фридрих Ницше
(вместе с пожеланиями и приветом
моей сестры)

Дорогой друг,

уже три недели я снова в полной академической летней деятельности — очень доволен этим! Мало времени остаётся! — Сегодня только намёк, который поймёт друг.

Можете ли вы понять это чувство — неповторимое — впервые публично объявить об идеале и его цели, которых нет ни у кого другого, которые почти никто не может понять и которым теперь должно хватить бедной человеческой жизни — так вы поймёте и почему в этом году, как только мой долг освободит меня, мне нужна одиночество. Ни друга — никого не хочу тогда, это так необходимо. Примите это, пожалуйста, без обсуждения. —

Некоторые слова вашего письма почти испугали меня.

Вы действительно когда-нибудь в своих мыслях также шли по этому ужасному пути с его Via-mala-последствиями — не ходите по нему снова! Я ничего об этом не знал. Насколько я вас узнал, я бы позволил себе сказать: ваш темперамент и ваше положение в жизни для этого не подходят: неудовлетворенность и мука были бы вашей долей, и никто не получил бы от этого пользы.

Я бы с удовольствием услышал от вас что-нибудь о впечатлении, которое произвел на вас Липинер. У меня он сделал себя невозможным своими повторными попытками издалека распоряжаться моей жизнью и вмешиваться в нее советом и делом. Я ненавижу такое: ни один из моих старейших друзей не осмелился бы предлагать мне такие наглые вещи. Отсутствие стыда — вот что это такое.От такого человека я должен быть совсем далеко, тогда мне вполне удается стать даже его другом — но в определенных обстоятельствах.

— Моя сестра, которая на этот раз предоставила мне возможность поблагодарить превосходного и благородно настроенного автора письма, сейчас читает мою новую книгу, но далеко не делает при этом злое лицо. Я думаю, она считает правильными те части, на которые вы намекаете (свободный дух и брак). С ними не имеют ничего общего аномальные обстоятельства, при которых мы, братья и сестры, решили жить вместе какое-то время, и которые никому не нужно знать ближе. — Я думал, что все женщины, читая такие вещи, пожелают себе счастья не иметь свободных духов в качестве мужей: и так я считал, что способствовал улучшению брачного счастья в целом.

Ничто не лежит мне дальше, чем делать прозелитов: никто не предупреждал и не отталкивал от опасности свободного духа так, как я.

Оставайтесь мне добры, мой дорогой друг. Вам и вашей уважаемой супруге

преданно
Фридрих Ницше.

Можете ли вы понять это чувство — неповторимое — впервые публично объявить о цели, которую никто другой не имеет, которую почти никто не может понять и которой теперь должно хватить бедной человеческой жизни? — Тогда вы поймете, почему в этом году мне нужна одиночество — как только мой долг (и летний семестр университета) освободят меня. Никаких друзей — никого я тогда не хочу — это необходимо. Примите это, пожалуйста, без обсуждения.

Одно слово из вашего доброго письма почти испугало меня. Вы действительно когда-нибудь в своих мыслях проходили этот ужасный путь с его via mala-консеквенциями — не ходите по нему снова!

Насколько хорошо я вас знаю — но, возможно, я знаю вас слишком мало — я позволю себе сказать: ваше положение в жизни и ваш темперамент не предназначены для этого: неудовлетворенность и мучения были бы вашей участью, и — никто не получил бы от этого пользы.

Хороший Липинер — на самом деле, своими повторными попытками издалека распоряжаться моей жизнью и вмешиваться в нее советом и делом, он сделался для меня невозможным. Таких людей я презираю, насколько способен на это чувство. Отсутствие стыда — вот в чем дело. От такого человека я хотел бы быть как можно дальше, я вполне понимаю, как быть его другом, но на расстоянии.

Моя добрая сестра сейчас читает книгу, но далеко не делает злого лица. Она считает правильными те части, на которые вы намекаете. Аномальные условия, при которых мы с ней решили жить вместе какое-то время, не имеют к ним никакого отношения.

Мы очень смеялись над тем, что вы такое предположили. Я думаю, что все женщины, читая такие вещи, пожелали бы себе счастья не иметь вольнодумцев в мужьях — и так я считал, что способствовал супружескому счастью в целом. — Ничто не дальше от меня, чем делать прозелитов; никто не предупреждал и не отступал перед вольнодумцем так, как я.

Так что отправку г-ну Кёселицу берете на себя Вы, многоуважаемый господин. 3 экземпляра попали ко мне в руки вчера. При таком прекрасном оформлении я сожалею о разнузданной неравномерности ширины полей (и при переплете это не исправить!) — Искреннюю благодарность за Ваше письмо: оно не содержало ничего неожиданного, за исключением Ваших собственных планов и намеков, которые я не совсем понимаю: поэтому с нетерпением жду «пистолета». — Но сохраните и в своих планах мысль о моем «суверенитете» и независимости, не так ли? С партийными газетами любого рода у меня никогда не было ничего общего. — Пока что. Посреди моей полной академической деятельности и очень счастлив снова полностью ее осуществлять. Думаете, я «писатель»? — С сердечным приветом

Ф. Н.

Дорогой друг, в день Волтера ко мне пришло две вещи; обе были трогательными и волнующими: Ваше письмо и затем анонимная посылка из Парижа, бюст Волтера, с карточкой, на которой были только слова „душа Волтера приветствует Фридриха Ницше.“

Если я добавлю к Вам двоих, которые действительно показали радость по поводу моей книги, Рее и Буркхардта (который неоднократно называл её „суверенной книгой“), то у меня есть намёк на то, какими должны быть люди, если моя книга должна произвести быстрое действие. Но этого не будет и не может быть, как бы мне ни было жаль из-за достойного Шмейцнера.

Из Байройта это было как бы заклято: и, кажется, великое отлучение было одновременно наложено на его автора. Только пытаются удержать моих друзей, пока теряют меня — и так я слышу от многих, что происходит и планируется за моей спиной. — Вагнер имел великую возможность показать величие характера, неиспользованную. Это не должно сбивать меня с толку, ни в моем мнении о нем, ни о себе.

Да, если бы столько проникновенной серьезности и столько времени посвятили такому произведению, как сделала ваша доброта, то, вероятно, получилось бы что-то: а именно, новые мысли и чувства и более сильное настроение, как будто бы попал в облегченный воздух высоты.

Рее говорит, что он действительно только однажды испытал через книгу подобное настроение продуктивного наслаждения — через "Разговоры" Эккермана; целые тетради размышлений уже возникли.

Это как раз то лучшее, на что я надеялся — возбуждение продуктивности других и "увеличение независимости в мире" (как говорил Я. Буркхардт).

Моё здоровье улучшается, я неутомим в прогулках и уединённых размышлениях для себя. Я радуюсь весне и спокоен, как тот, кого уже не так легко сбить с пути. — Если бы я мог так жить до конца! —

Всё это о мне, потому что вы хотите услышать что-то обо мне. Многое я хотел бы умолчать: о смерти и последних мучительных временах Бреннера, о странном отчуждении многих знакомых и друзей. —

Оставайтесь ко мне добры, во всей свободе. — Как я понимаю ваше "непостоянный и мимолётный", как вы похожи на меня в этом! — Теперь растите и растите без остановки! С этой надеждой я всегда

Ваш друг Ф. Н.

Мой дорогой бедный господин доктор,

будьте уверены, что я и моя сестра с самым сердечным участием думаем о вас в эти дни, и что я желал бы иметь средство, чтобы после такой потери и в этой болезненной одиночестве сделать жизнь для вас утешительной и достойной.

Ваши недавно присланные мне письма тронули меня: действительно, вы очень близки мне, если можете так чувствовать. Оставайтесь ко мне добры.

В печали с вами
Фридрих Ницше.

Кто же вспомнил обо мне 30 мая? Пришли два очень красивых письма (от Кёзелица и Ре) — и затем ещё что-то более прекрасное: я был совершенно потрясён — — судьба человека, о котором даже через 100 лет существуют только партийные суждения, предстала передо мной как ужасный символ: к освободителям духа люди наиболее непримиримы в ненависти, наиболее несправедливы в любви. Тем не менее: я хочу тихо идти своим путём и отказаться от всего, что могло бы мне помешать. Кризис жизни наступил: если бы я не чувствовал чрезмерной плодотворности своей новой философии, мне, пожалуй, стало бы жутко одиноко на душе. Но я в согласии с самим собой. — С Сорренто для нас навсегда связан образ доброго Альберта Бреннера; трогательно и меланхолично — могила юного-старого в этом вечно юном радостном мире. — От всего сердца преданный вам

Ф. Н.

Мне очень приятно и желательно, чтобы один из моих друзей оказал Вагнеру доброе и дружеское внимание: ибо я всё меньше способен доставить ему (такому, каков он есть — старый неизменный человек) радость. Его и мои стремления расходятся всё сильнее. Это причиняет мне достаточно боли — но на службе истины нужно быть готовым к любой жертве. Кстати, если бы он знал, что я против его искусства и его целей ношу в сердце, он считал бы меня одним из своих злейших врагов — чем я, как известно, не являюсь. — Моё последнее письмо было, пожалуй, очень неясным? Под "последствиями Виа-Мала" я имел в виду свои взгляды на мораль и искусство (это самое суровое, что мне до сих пор вырвал смысл истины!) — Через 14 дней у нас большое расставание в нашем хозяйстве: моя дорогая сестра теперь навсегда возвращается к моей матери. — Сердечная благодарность за песню Гамлета: кто переводчица? —

Преданный вам обоим от всего сердца

Ф.Н. и Л.Н.

Так и должно быть, дорогой друг: мы всё же ещё не стоим вместе на глиняном постаменте, который может опрокинуть одна книга.

На этот раз я спокойно жду, как улягутся волны, в которых плещутся мои бедные друзья: ведь это я столкнул их в эти волны — жизненно опасно это не, я знаю по опыту; и если это опасно для дружбы местами — ну, так давайте служить истине и сказать: «до сих пор мы любили друг в друге облако».

Многое можно сказать, ещё больше невыразимого при этом подумать: в шутку лишь осмелюсь сравнить, что я похож на человека, который устраивает большой пир, а гости разбегаются при виде всех этих яств. Если хоть кто-то или другой отведает несколько кусочков (как ты, дорогой добрый, оказываешь честь грекам), то этот человек уже очень доволен.

Не размышляй о возникновении такой книги, а продолжай выбирать для себя то и это.

Между прочим: ищи всегда меня в моей книге, а не друга Ре. Я горжусь тем, что открыл его великолепные качества и цели, но на замысел моей „Philosophia in nuce“ он не оказал ни малейшего влияния: она была готова и в значительной части записана на бумаге, когда осенью 1876 года я познакомился с ним поближе.

Мы встретились на одном уровне: наслаждение нашими беседами было безграничным, польза, безусловно, очень велика, с обеих сторон (так что Р<е> с любовной преувеличением написал мне в свою книгу (Происхождение моральных чувств) "отцу этого сочинения благодарнейший его мать"

От этого я, возможно, покажусь тебе еще более чуждым, непонятным? Если бы ты только почувствовал, что я чувствую сейчас, с тех пор как я наконец установил свой жизненный идеал — свежий чистый горный воздух, мягкое тепло вокруг меня — ты мог бы очень, очень радоваться своему другу. И этот день тоже наступит.

От всего сердца
Твой Ф.

Моя дорогая сестра шлет сердечный привет. Ты уже знаешь, что она возвращается в Наумбург через 2 недели?

Уважаемый господин издатель,

Смелости я, конечно, не могу вам пожелать; ваш опыт горький, но не истинный, мы оба хотим честно стремиться оставаться при этом «сладкими», как добрые плоды, которым злые ночи не должны слишком сильно вредить? Солнце снова будет светить — даже если не байрейтское солнце. Кто теперь может сказать, где восход, где закат, и может чувствовать себя уверенным в отсутствии ошибки? Скрывать не хочу, что от всего сердца благословляю появление моей вольнодумной книги света в тот момент, когда тучи сгущаются над культурным небом Европы, и намерение затемнить почти приравнивается к морали.

С «Гомером» не получается, я очень сожалею.

При этом желание получить продолжение «Франции» Тэна, затем

Классическую книгу песен Э. Гейбеля
(Берлин, Херц)

С глубоким почтением
Ваш
Ф. Н.

Вы один из самых первых, дорогой и уважаемый господин доктор, кто воспринял мою книгу практически: этому я очень рад, ибо это доказывает мне, что благодеяние, которое я оказал себе этим, — также передаваемо. Чувствуете ли вы теперь, вслед за этим, нечто от горного воздуха —; вокруг нас немного холоднее, но насколько свободнее и чище, чем в тумане долины! Я, по крайней мере, чувствую себя более бодрым и более решительным ко всему доброму, чем когда-либо — также в десять раз мягче к людям, чем в эпоху моего прежнего писательства. В общем и в мельчайших деталях: теперь я осмеливаюсь следовать самой мудрости и быть самому философом; раньше я почитал философов.Многое восторженное и блаженное исчезло: но я обрёл много лучшего. С метафизической путаницей в конце концов стало так, что я чувствовал давление на горле, как будто должен был задохнуться.

У вас, должно быть, произошло много внутренних перемен, что давало мне некоторую вероятность, что мы, именно на новой основе, должны были стать хорошими друзьями. Вы теперь плывёте в неизвестное новое море; мне очень приятно думать, что я не испортил вам мужество, что вы сумели использовать мою вольнодумность, τὸ ἐμὸν πνεῦμα, даже как попутный ветер.

И не так ли? Моё лицо остаётся для вас всё же Ницшеанским и уже не Бюловским? —

Оркестр в ваших руках и под вашим руководством — это для меня очень приятное представление. К этому должно было прийти, в общем плане вашей жизни: „в конце есть смысл“, соответствующий вашему „в начале была бессмыслица“: что я нахожу совершенно великолепно сказанным.

Оставайтесь мне добры!

Всегда преданный вам, хотя мои глаза заставляют меня отвечать на ваши богатые письма самой неблагодарной тишиной. Но и это вы понимаете правильно — после того как мы понимаем друг друга.

Ф. Н.

В пятницу, 28 июня, я отправил железнодорожный вагон с мебелью отсюда в Наумбург-на-Заале госпоже пастору Ницше, с 4-дневным сроком доставки (150 марок

Уважаемый господин издатель, я заказал классический (не испанский) песенник Гебеля. Пишу ли я так дьявольски неясно, что Античное и Романтическое сливаются в одно?

С сожалением и сердечным
приветом Ваш Ф. Н.

Так что, моя любимая сестра! Сегодня только привет из глубины к высоте и сообщение, что у меня есть свидетельство о месте жительства, что я отправил тебе письмо (предположительно от доктора Айзера), что сегодня стулья отправлены М. и Ш., что Манге принесла большое удовольствие у Иммерманов (согласно письму). Наконец: я приеду в субботу, если возможно, к обеду, и мы вместе в понедельник утром вернемся: отправление из Лойфелингена в 8:41, прибытие в Базель в 9:38, так что я успею на лекцию.

Погода неблагоприятная, но бодрящая — я доволен. Здоровье, как и ожидалось — сложное.

Вчера полчасика у Овербеков.

Прощай, с сердечным расположением
Твой
Брат

Моя дорогая мать, попроси немедленно у бургомистра Наумбурга выдать справку, что мебель является переезжающим имуществом (отправленным тобой мне в Швейцарию 3 года назад и теперь возвращаемым обратно к тебе), и отправь эту справку в Эрфурт. Тогда ты получишь вещи без всяких проблем. Очень сожалею, что эти трудности тебя беспокоят

Твой сын

Налоговая служба местной Эльзасской (немецкой) железной дороги приняла их как переезжающее имущество без налогов и выдала справку.

Моей любимой сестре
на прощание с Базелем
10 июля 1878 года
с сердечной и постоянной благодарностью.

Ф. Н.

Уважаемая фрейлен,

это неизбежно: я должен причинить страдания всем своим друзьям — именно потому, что наконец высказываю то, что помогло мне выйти из страданий. Та метафизическая затуманенность всего истинного и простого, борьба с разумом против разума, которая хочет видеть чудо и нелепость во всём и каждом — плюс соответствующее барокко искусства преувеличения и возвеличенной безмерности — я имею в виду искусство Вагнера — всё это в конце концов сделало меня больным и всё больнее, и почти отчуждило меня от моего хорошего темперамента и моего дара.

Могли бы вы прочувствовать, в каком чистом горном воздухе, в каком мягком расположении духа к людям, всё ещё живущим в тумане долин, я теперь пребываю, более чем когда-либо решительный ко всему доброму и достойному, на сто шагов ближе к грекам, чем прежде: как я сам теперь, до мелочей, стремясь к мудрости, живу, тогда как раньше лишь мудрецов почитал и восхвалял — короче, если вы можете прочувствовать это превращение и кризис, о, вы должны пожелать пережить нечто подобное!

Летом в Байройте я полностью осознал это: после первых спектаклей, на которых присутствовал, я бежал в горы, и там, в маленькой лесной деревне, возник первый набросок, примерно треть моей книги, тогда под названием «Плуг». Затем, следуя желанию моей сестры, я вернулся в Байройт и теперь обрёл внутреннее спокойствие, чтобы вынести невыносимое — и молча, перед всеми!

Хотите ли вы, несмотря на всё это, оставаться ко мне так же добры, как были, или, скорее, сможете ли вы это? Вы видите, я достиг степени честности, где терплю только самые чистые человеческие отношения. Половинчатых дружб и, тем более, партийности я избегаю, последователей не хочу. Пусть каждый (и каждая) будет только своим собственным настоящим последователем!

Искренне преданный вам
Ф. Н.

Поздравляю огне- и железнодорожноустойчивого ламу, хотя я желаю, чтобы на этом дело с этими отложенными образцами закончилось. — Мысль о владении домом крутится у меня в голове, я думаю, в этом есть разум. — Я с нетерпением жду дня своего отъезда, стало очень жарко. Глаза очень плохи. — Я представляю вас очень приятно вместе — составлять планы — это лучшее в жизни. Сохраняйте любовь и помните о вашем

Ф.

(Град счетов — но, это утихнет)

Так что и вы, дорогой господин доктор, попали в кризис по поводу Вагнера! Ну, значит, мы будем первыми; в своей книге я проявил в этом отношении величайшую сдержанность, хотя более двадцати пунктов, которые ужаснут всех вагнерианцев, для меня являются непреложной истиной. Когда-нибудь она должна выйти на свет — но я настоятельно прошу вас, не торопитесь и дайте всем брожениям утихнуть, чтобы и в этих вопросах был благородный светлый вино: не пишите сейчас о Вагнере! Сколько еще вы откроете! Вы находитесь в самом выгодном положении независимости от Байройта и других «направлений»; что думают о вас Вагнер и госпожа Вагнер, должно быть вам совершенно безразлично.

Сам Вагнер стар и не может ожидать весны, но истина не стареет и должна пережить свою весну в этих вопросах. — Только одно сочетание способностей и знаний дает вам право описать характерное в стиле каждого из великих мастеров — впервые, как я считаю. Сделайте это сначала в виде тезисов, афористично, в самой краткой форме и с точным выражением. Полтысячи музыкальных высказываний и наблюдений от вас, квинтэссенция вашего опыта — это даст вам имя и положение.

Только ничего периодического и малого (будь то «письма» или статьи для журналов), пока вы не показали себя как целое! — Простите, если мое желание увидеть вас, наконец, утвержденным в уважении тех, кто его дарует, делает мои советы навязчивыми. — (Мой план издать «Ежегодник друзей» не может быть осуществлен раньше, чем через 2 и более лет: нетерпение Шмейцнера не должно сделать меня глупцом.)

Это строго конфиденциально.) Ничто не лежит дальше от меня, чем конкуренция с таким жалким материалом, как „Байрейтские листы“; и вообще — ориентация на какой-либо байрейтский угол зрения. Вы тоже говорите о „расколе в собственном лагере“. Какое мне дело до „лагеря“ !!!!! Тем более писать против Вольцогена! Как это могло прийти вам в голову, дорогой уважаемый господин доктор! Иногда я не знаю, как вы себя вообще оцениваете. — Еще раз прошу прощения!

Моим знакомым не нравится ваш стиль в печатных вещах. Причины: 1) предложения в 4 раза слишком длинные 2) вы аффектируете ученость, очень художественно, но ужасное вкусовое заблуждение (чуждые научные слова и понятия в избытке) 3) главные вещи не выделяются сильно и мощно, побочные идеи заглушают их, вы недостаточно сокращаете и недостаточно работаете 4) ваш ум любит быть острым, секрет хороших писателей — никогда не писать для тонких и острых читателей.

Не правда ли, вы не обидитесь на это epistula didactica! — Чем еще я мог бы отплатить за такое честное сообщение, как ваше последнее, если не честностью?

Преданный вам Ф. Н.

Ах, дорогой, дорогой друг,

сегодня я снова вам надоедаю. Но к кому мне обратиться, если прямое общение между мной и моим старым другом Герсдорфом по его желанию временно невозможно? Дело в том, что я занял у него 100 талеров, когда обзаводился собственным хозяйством, то есть примерно 2½ года назад. Теперь это хозяйство полностью распущено, моя дорогая сестра окончательно вернулась к нашей матери, моя отшельническая жизнь устроена заново, разумно и идиллически: теперь я хочу погасить этот долг и нуждаюсь в вашем посредничестве, вы, бедняга!

Это так много сразу, что мне кажется безмерно наглым. Если вам тоже так кажется, скажите, я действительно не буду повторять. Но вы всё ещё мой единственный мост к доброму Герсдорфу (бедному Нерина-дурочке и Неро-овечке — простите!) Через несколько дней я ухожу в высшую одиночество и уединение, лето прошло, достаточно тяжело.

Ваше последнее письмо, как и все ваши письма, сделало добро моему сердцу и пробудило многие надежды. Во всём хорошем, что вы делаете и планируете, для меня тоже накрыт стол, и мой аппетит очень жив к реализму, вы это знаете.

Мои остальные знакомые и друзья (с совсем немногими исключениями) находятся, как будто я опрокинул у них кувшин с молоком. Бог помоги им — я не могу иначе.

Верен, хотя сегодня очень
неудобен (как летняя муха на
моей руке)
Ваш друг Ф Ницше

Уважаемая госпожа, теперь мне приходится ограничиться несколькими написанными словами прощания, хотя я с удовольствием провел бы еще один прощальный вечер у вас. Но «судьба» не пожелала этого: вы знаете, в чем заключается моя судьба, которой я должен покорно подчиниться. Теперь — в горы, в высшее одиночество, прочь, почти хотел бы сказать: к себе. Но и там я всегда буду с благодарностью и сердечно вспоминать вас

Др. Ф. Ницше.

Моя дорогая Элизабет

перед отъездом ещё несколько строк тебе. Мне было и остаётся ужасно, в этой невыносимой базельской жаре, от которой заболевают даже здоровые. Ещё несколько дней! — В субботу и воскресенье я был на Фробурге — ох, как там жарко! Но всё же терпимо для человека. В полдень за столом 90 человек; я не ел ни за обеденным, ни за ужинным столом, по известным причинам, рад, что мой желудок не отвергал молоко и сырые яйца. — Хохенемсеры очень любезны и рады. Фрл. Копп и другие передают тебе (сегодня ещё раз в письме ко мне) «самые почтительные рекомендации».

Требуемый расчёт прилагается.

Драма с покупкой дома пусть пройдёт хорошо, ни как комедия, ни как трагедия. Издалека это выглядит как «мещанская слезливая пьеса».

От доктора Фукса длинные, очень умные письма.

Роде окончательно едет в Тюбинген.

Приятные чулки сразу же отправятся в горы. Я очень благодарен, как и за печенье.

Нашей доброй любимой матери сердечные приветы. На следующей неделе я дам заметку о своём путешествии

Ф. Н. С любовью

Тебе и нашей дорогой Элизабет сообщение, что я сейчас живу на прекрасной горе в Бернском Оберланде, в полутора часах от Шедегга, который вы оба знаете. Если бы только моё здоровье было лучше!, которое в конечном итоге должно решить, смогу ли я остаться здесь на более длительное время — чего я очень хочу. С вчерашнего дня погода благоприятная.

С сердечной любовью Ф. Н.

Адрес: Проф. Ф. Н. через адрес господина Борена-Ричарда в Гриндельвальде, Бернский Оберланд.

гостиница расположена на высоте 6600 футов

[+ + +] Величие Вагнера могут быть так же уверены немногие, как и я: потому что немногие знают о нём так много. Тем не менее, я из безусловного сторонника стал условным: как мы относимся ко всем великим людям прошлого; да, как и к моей собственной последней 10-летней фазе — я полностью её одобряю, но знаю и более высокую точку зрения. Что касается Вагнера, то я видел именно это высшее, его идеал — с этим я приехал в Байрейт — отсюда моё разочарование. — И, наконец, тезис: настоящие вагнерианцы — хорошие, очень хорошие люди, но совсем не музыканты (как Вы!) и все в той или иной степени обскуранты (я думаю о Вашем предпоследнем письме). Теперь посмейтесь и оставайтесь добрыми

Ваш
Ф. Н.

(Ради всего святого) прочитайте о стиле барокко в "Цицероне" Я. Буркхардта!!!

Ну, уважаемый господин издатель, вот у вас и большая рукопись великого человека. Несмотря на то, что он так вежливо благодарит, я думаю, по секрету скажу, он швыряет её об стену, если действительно читает в книге. Но это относится ко мне, а не к вам. —

Из высшей горной пустыни посылаю вам привет

Ф. Н.

Можете ли вы, дорогой друг, когда-нибудь отправиться в путешествие, не приехать в Швейцарию и ко мне, на гору возле Гриндельвальда (6—7000 футов), где я, среди невероятного природного покоя и величия, удобно (хотя и при плохом здоровье) царствую. Или мы встретимся в середине сентября в Бексе? Или в Баден-Бадене? — Или ничего не получится! — Да и за себя я не могу поручиться. — Сердечная благодарность за это досадное дело — этого больше не повторится. — Все мои друзья теперь единодушны в том, что моя книга написана вами и исходит от вас: поэтому я поздравляю с этим новым авторством (если ваше доброе мнение не изменилось) — сегодня огромное письмо Липинера, полностью направленное против вас. Да здравствует реализм и мой добрый друг!

Ф. Н.

Не выдавайте меня никому! Мне необходимы абсолютный покой и уединение.

Адр.: П. Н. через адрес господина Борена-Ричарда в Гриндельвальде (Швейцария)

С большой радостью я услышал историю о создании дома и очага: кто знает, не найдется ли там и для моих преклонных лет местечко, не будет ли накрыт столик! — Мне нехорошо, я почти не доверяю высокому горному воздуху: или это постоянная плохая погода? Голова и желудок доставляют много хлопот: едва ли переживаю хоть один радостный час. Окружение — самое великолепное, что я видел: но мне не хватает настроения. Высота отеля около 7000 футов, я первый и самый высокий постоялец всей Швейцарии, неоспоримо. — От Липинера письмо, длинное, значительное, говорящее о нем, но с невероятной дерзостью по отношению ко мне. От этих «почитателей» и их круга я теперь избавился — я вздыхаю с облегчением. Мне очень небезразлично его становление, я не путаю его с его еврейскими чертами, за которые он не отвечает. Вам обоим искренне благодарен

Ф.

Герсдорф сообщил мне о смерти отца. —

Все ваши последние сообщения [+ + +] пусть то, что вы предпринимаете, [+ + +] докажет это! Этого я желаю от [+ + +] экземпляра II-го издания, прошу немедленно отправить по моему адресу: „Интерлакен, отель Унтерзеен.“ — Знаете ли вы адрес г-на Кёзелица? — То, что В<агнер> выдвигает против меня возражения публично, мне очень желательно, я ненавижу всякую темноту и лицемерие оппозиции; с другой стороны, я ни в коем случае не хочу, чтобы меня путали с тенденциями Б<айрейтских> листов. И вас тоже, дорогой господин издатель!

Ф. Н.

Не правда ли, вы написали мне всего один раз за время каникул? Но вы же получили мою вторую открытку? — Мне было так плохо и до сих пор плохо. Совершенно истощённый болезнью, я покинул горы и отправился в Интерлакен. Здесь я пытаюсь, как в Бадене, с помощью ванн и прогулок поправить здоровье: пока что не получается. Почти думаю снова обратиться к доброму доктору Вилю (Ютлиберг под Цюрихом). Желудок слишком плох — голова тоже! Впрочем, за Интерлакен можно сказать много хорошего. Адрес: Интерлакен, отель Унтерзеен. — У вас всё хорошо? Я радуюсь, вспоминая ваше домашнее счастье.

Сердечно преданный
Ф. Н.

Мой любимый друг, до сих пор мне мало что удалось. Я был на высокой горе, Мэннлихене возле Гриндельвальда, покинул её через три недели, потому что моё здоровье всё ухудшалось. Теперь я возлагаю надежды на Интерлакен, где устроил себе жизнь, как в Бадене в марте этого года: но ничего не продвигается. Возможно, в конце концов я снова брошусь в объятия доктору Вилю на вашем Ютли. — Мой адрес здесь: Отель Унтерзеен. Но не выдавай его! Мне необходим покой, как моряку в бурном море: сравни оду Горация «otium etc. С сердечной любовью всегда думая о тебе и надеясь на добрую встречу

Ф. Н.

Самые почтительные приветы твоим уважаемым цюрихцам и, в частности, твоей жене.

Уважаемый господин издатель, сегодня прошу Вас прислать мне

Шребера,

Лечебную гимнастику

новейшее издание

сюда. Интерлакен, отель Унтерзеен.

Вы получили мою последнюю открытку и благодарность? — Здоровье плачевно; но должно двигаться вперёд!

Преданный Вам
Д-р Ф. Н.

Мне всегда доставляет радость думать о вас: если бы я только мог показать это вам правильно! Но за не-написание писем я не извиняюсь, только перед вами, мой дорогой помощник, домашний гений. Ваше длинное и богатое письмо доставило мне истинную радость сердца, ибо из него звучало счастье успеха, рождения и рожденного. — Другие причиняют мне боль своими письмами, вы не поверите, что за вещи я переживаю, недостаточно разумный, чтобы сделать из этого сентенцию. — Также полемку В<агнера> я отношу к «Человеческому, слишком человеческому». — Друг Видеманн прислал мне свою осмысленную и мощную музыку, я чту его скрытность и через вас шлю ему самые теплые приветы и пожелания. Пусть добро всегда побеждает!

Ф. Н

Наконец-то дела идут вперед, сила для прогулок, аппетит, сон — все улучшается. Теперь нужно терпение и последовательность, чтобы ничего не испортить. Поэтому я останусь здесь до конца сентября. Теперь у меня собраны все ваши письма, с сердечной благодарностью; я с большим интересом слежу за домашними делами и их преобразованием и "ницшеизацией". Но до Рождества вы меня не увидите, как бы мне ни было жаль. Море вредно для моих глаз, оно вызывает у меня недомогание. Брошюра "non volumus" — это, вероятно, от Рейтера? —

С любовью
Ваш <Ф.>

Титульный лист и предисловие вполне в порядке, за исключением фирмы. Конечно, оставшиеся экземпляры первого издания должны получить те же титулы и предисловия, что и второе издание. — Вчера я читал злобные, почти мстительные страницы В<агнера> против меня. Боже, какая неумелая полемика! — Вы получили мою просьбу о Шребере, лечебной гимнастике? — Я разделяю мнение Бисмарка, пока немецкие газеты печатаются как раньше. Для некоторых книг латинские шрифты хороши, потому что они препятствуют слишком быстрому чтению. Подробнее обо всем этом вопросе к Рождеству, когда я надеюсь увидеть вас.

Ваш преданный доктор Ф. Н.

И лучшую благодарность за ваше письмо!

Дело движется вперёд, вверх, после долгих попыток и размышлений: теперь нужно только с терпением и последовательностью продолжать до конца сентября. Конечно, при этом я должен отказаться от Цюриха, от тебя, дорогой друг. Перед кем, милейший друг, я хотел бы сейчас скорее высказаться, как не перед тобой, перед кем я мог бы это сделать! Во мне происходит многое. То, что приходит извне, мне почти только приходится отражать. Отвратительные письма. Я прочитал и горько-злую, несчастную полемику Вагнера против меня в августовском номере Байрейтских листов: это причинило мне боль, но не там, где хотел В. — Вчера я подвёл итог последним годам и был счастлив при этом — я завоевал себе свободу и независимость в пяти, шести существенных пунктах, правда, с большими жертвами. Теперь здоровье должно улучшаться, тогда вернётся и больше радости. Преданный тебе и твоим близким.

Ф.

Уважаемая госпожа, с глубоким чувством благодарности и самого личного доверия я прочитал Ваше письмо: о, если бы Вы знали, что это было за исключение среди всех писем, которые я получал в последние месяцы! (Большинство отрекаются от меня в одном дыхании трижды и при этом сами кукарекают, как петухи.) Так давайте же спокойно расти в терпении и посмотрим, что, при всей пестроте мнений и стремлений, останется незыблемым, единым, одноцветным, верным и добрым. Следующей зимой я уже сделаю так, чтобы Лёррах снова оказался ближе к Бахлеттенштрассе. В начале октября я приеду к Вам

А пока — сердечный привет.

Гимнастика для здоровья прибыла и уже активно используется. Спасибо за ваши добрые пожелания, так как очень многое остаётся желать при моём состоянии. — Сегодня (только ещё одна) просьба: присылайте мне байрейтские листы не ежемесячно, а дайте мне то, что из них вышло за год, затем вместе. Зачем мне обязывать себя принимать ежемесячные дозы вагнеровского яда гнева! Я хочу и впредь чувствовать его и его величие чисто и ясно: для этого я должен держать его слишком человеческое подальше от себя. — Вы, конечно, понимаете это хорошо, исходя из доверия, которое, как я думаю, у нас есть друг к другу.

С уважением

Ф. Н.

Уважаемая госпожа, я приезжаю в Базель на один день и хотел бы навестить Вас, а именно в следующий среду после полудня, если моё здоровье хоть как-то позволит. Может ли пациент попросить чашку чая и сухарь? — Здоровье очень неприятное. — Во вторник я уезжаю отсюда: до тех пор Интерлакен, отель Unterseen.

Сердечнейшие приветы! Вы получили мою открытку?

Ваш преданный
Проф. Д-р Ф. Ницше

Ну что же, мои дорогие, что вы скажете? Я хочу приехать к вам, мне так плохо, что я не знаю, как себе помочь — и приближается зимнее полугодие, что меня ужасает. Это было лишь кратковременное улучшение, о котором я вам писал. В следующую пятницу днём я хочу быть у вас, во вторник уеду отсюда в Базель. Можете ли вы как можно скорее написать сюда? — Или вы думаете, я должен поехать к Вилю в Цюрих, — Ротплец-Овербеки так меня пригласили. Но где я найду такой покой и заботу, как в Наумбурге, так мне кажется. Однако, как я уже сказал, напишите, что вы думаете, удобно ли это вам. Я мог бы остаться до середины октября.

Ваш Ф.
с сердечной любовью

Дорогой друг, если уважаемая хозяйка дома из Фалькенштейна будет этим довольна, то я приеду на несколько дней. С тех пор, как я отправил последнюю открытку, мне так плохо, что я как будто в бегах и едва знаю, где приклонить голову. Я записался на оставшуюся часть каникул к матери в Наумбург: но прежде я бы очень хотел увидеть вас. Сегодня я еду в Базель. В четверг (примерно в полдень) я прибуду в Цюрих, если не получу противоположного сигнала, то есть как в прошлом году. (Какой год лежит между ними! Ужас и отвращение!)

Верный тебе
Ф. Н.

Сердечнейшее от вашего друга, который здесь живёт в Цюрихе, у госпожи Ротплец «Дом Фалькенштайн»

Отсюда (дом Фалькенштайн) мои дорогие, сообщение, что я, согласно вашему предложению, приеду во вторник в Наумбург (если злое здоровье не сыграет со мной злую шутку!) То есть около полудня, прибывая из Лейпцига, так как я еду из Цюриха через Линдау. (Отъезд в понедельник утром, около 10 часов)

Здесь очень хорошо, и заботятся обо мне, как я того не заслуживаю.

Только что сделал гимнастику в комнате. — Заранее посылаю сердечные приветы

Ваш Ф.

Таким образом, уважаемый господин, произошла путаница. Прошу Вас прислать

Происхождение современной Франции

Том второй, первая часть

от Х. Тэна. На немецком.

только что вышедшее. у Гюнтера, Лейпциг.

Как раз собираюсь уезжать, после очень плохих недель, сильно страдая.

Завтра в Базеле.

Желаю Вам всего доброго
Ф. Н

Здесь сижу я, голова полна боли. Путешествие как дурной сон позади меня. Я принес дождливую погоду в Базель. Как хороши были булочки! Также я уже распаковался. Много знаков вашей любви вокруг меня, о другом, мне оказанном, я постоянно думаю. Простите, если я был часто угрюм — ярмо болезни давит на меня слишком тяжело. Также бедный Рée болен, что-то вроде нервной лихорадки. — Я сразу купил ван Хутен и должен был заплатить 4 франка 50 за фунт! —

Как же теперь будет! — У вас я еще никогда не был с таким сердечным чувством и не дал вам этого заметить. Мои дорогие и хорошие, я вам очень благодарен.

Ваш
Ф.

Поезд прибыл в Базель только в 7 часов вечера!!!

Ах, дорогой добрый друг, с самой болезненной печалью читаю, только что вернувшись из путешествия, известие о вашей болезни. Что станет с нами, если в наших «лучших годах» мы так жалко увядаем (ведь и я пережил жалкие месяцы и начинаю зиму с более мрачными перспективами чем когда-либо! Хочет ли судьба приберечь для нас прекрасную старость, потому что, возможно, наш образ мыслей ей более всего соответствует, как здоровая кожа? Но не придется ли нам тогда слишком долго ждать! Опасность в том, что мы потеряем терпение.— Мне не приходит в голову ничего утешительного, ибо то, что Вы пробиваетесь и своей силой осуществляете часть моих стремлений, моих надежд, было до сих пор для меня статьёй веры. Не должен ли я теперь бояться, что и Вы снова научитесь искать другого, кто возьмёт на себя Вашу задачу? Ах, как жалко искать наследников не для нашего дела, а для нашего желания действовать. Вы слышите, я говорю в самом жалком эгоизме и проклинаю Вашу болезнь, потому что вместе с ней заболевает и моя лучшая надежда и желание.

Вы лучше меня, я всегда в это верил; и то, что Вы, лежа в больничной кровати, вспомнили о моём дне рождения и написали мне, я не забуду ни как психолог, ни как друг.

От всего сердца Ваш
Ф. Ницше

Теперь уже 9 дней подряд головная боль. В субботу днём начался приступ, как и в четверг, от боли я не мог спать ночью. — Сегодня прочитал первую лекцию. Очень скверная базельская погода, унылая, сырая. — Вчера поздоровался с доктором Фёрстером у Овербеков, предложил ему мой концертный билет. —

Если вам когда-нибудь нужно будет отправить что-то госпоже Швенк, прошу ещё, на мой счёт, за большую партию сухарей (дважды обжаренных) и печенья, каждого по одной марке. Возможно ли это? — Я ещё остался должен 15 грошей, мы это подсчитали на вокзале: сколько тогда госпоже доктор Айзер? пожалуйста. — Мои наилучшие пожелания и благодарности вам, мне всё ещё кажется, будто я наполовину в Наумбурге, когда я роюсь в сплошных наумбургских воспоминаниях.

Будьте здоровы. Ваш Ф.

Глубокоуважаемая госпожа,

вот я снова, после самых ужасных недель, несмотря на родину!

В следующую субботу днём я попробую навестить вас дома (у меня свободен только этот день). Если вам удобно, то не нужно отвечать: но не сердитесь, если моя болезнь в последний момент сыграет со мной злую шутку.

С сердечным приветом и
пожеланиями ваш
Ф. Ницше

Ах, дорогая госпожа, всё произошло так, как я думал: горькое воскресенье боли после нашего хорошего послеобеденного времени, которое Ваша великая доброта подарила мне и которое позволила моё здоровье. — Впоследствии я всё же признаюсь, что после моего сентябрьского визита это было точно то же самое: я должен был телеграфировать о своём прибытии в Цюрих и лежал в постели. Вы видите, как жалок Ваш друг, как несвободно его тело и почему он так должен жаждать свободы духа! — Я посылаю Вам самое почтительное выражение моей благодарности и моего почтения.

Между прочим: (я недавно немного испугался, что Ваш дорогой сын что-то узнал о литературном плане. Наложите на него молчание, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста!!)

С почтением Ваш
Ф. Н.

Первую неделю лекций стойко пережил. За это вчера, в воскресенье, когда пришла открытка, я лежал больной в постели — старая история. — Погода до сих пор неблагоприятная, то фён, то дождь, в конце концов около 40 часов ливня: — Всё — работа, еда, сон, прогулки — так точно организовано, чтобы я мог читать лекции. — Купил очень толстое шерстяное одеяло, которое можно положить на кровать дважды (за 6 франков, на распродаже) — Теперь неделя начинается снова, мужество, мужество! — С ветчиной я ещё не закончил, колбасу ещё не начал. Пожалуйста, не присылайте мне ничего подобного снова, пока я не попрошу — чтобы не было слишком много свинины. — Ящик ещё не прибыл. С самыми сердечными приветами. Не беспокойтесь. Если не получится, то не получится.

Ваш Ф.

Открытки в доме читают, осторожно!

Здесь, мои дорогие, еженедельный отчёт. Вчера мне пришлось, с горьким чувством, впервые отменить лекцию, ибо с четверга вечером всё пошло плохо. Сегодня (суббота) я снова читал. Холодно, ниже нуля; со вчерашнего дня я топлю. Дрова очень дороги. — Во вторник пришёл хороший ящик, немного повреждённый; с большой благодарностью принял письма и содержимое. Я всё ещё завтракаю, как в Наумбурге, в то же время и в постели. — Желудок я себе с возвращения ещё не испортил. Брауншвейгское мясо мне всё слишком солёное, ветчина так же, как и колбаса. — Сегодня у меня треснула очки.

Теперь мои сердечнейшие приветы
Ваш Фр

Моя дорогая мама и сестра,

сегодня суббота, дикий фёнский шторм, ледяной с дождём, с прошлого вечера; всю ночь без сна. Только что провел лекцию, неделя позади. — В прошлое воскресенье внезапно случился очень сильный приступ, как в день отъезда: это уже 10 воскресений подряд. (Так что несмотря на пятницу перед этим!)

Овербеки принесли мне чудесную жареную курицу южнофранцузского происхождения, я ел её 4 раза, госпожа О<вербек> сама её зажарила.

В четверг добрая госпожа Баумгартнер была у меня на четверть часа. Вечером лекция Буркхардта о Талейране. —

Наумбургские булочки очень хороши, особенно сахарные; я сравнил их с знаменитыми Biscuits de Reims, которые здесь можно купить на ярмарке: но мне они нравятся гораздо больше, да и намного дешевле. — Брауншвейгская колбаса теперь тоже завоевала мою симпатию. — За тапиоку и яблочки, кажется, я ещё даже не поблагодарил! —

Так проходят мои дни, очень регулярно — очень осторожно!!

С любовью в сердце к вам
Ф.

2 стера дров, всё включено = 42 франка 70 сантимов

Прошу как можно скорее прислать адрес Густава Круга!

Пожалуйста, уважаемый господин, немедленно пришлите

1. Фукидид, изд. Шталь

Лейпц. Таухниц 1873 и 1875

2. Фукидид, кн. I и II, изд. Шёне

Берлин Вейдманн 1874

3. Тильманнс, Комментарий к Фукидиду

Тойбнер 1876.

Как дела? Полностью погружён в работу. — Зигфрид Липпинер сильно связан с Брейткопфом и Хёртелем, которые должны заплатить ему за стихи в объёме «Прометея» 3—400 талеров. —

С глубоким почтением и пожеланиями всегда ваш
Н.

Твой сердечный поздравительный привет, мой дорогой Густав — он застал меня в больничной постели — получает от меня ответ, насколько это возможно (а мне нехорошо —) Всё, что ты написал, пришло как с доброго острова активных, довольных, полных надежд людей, мне было очень приятно это услышать. У меня всё иначе; как будто я должен проплыть через опасный пролив в эти годы (и не только в отношении моего здоровья.) Это далеко «от Сеста до Абидоса». Но моё мужество не сломлено. —

Оставайся мне добрым и близким в сердце, что бы ни случилось. Пусть тебя не смущает моё молчание и моя лишь слишком необходимая неспособность писать письма. Сегодня я тоже очень краток, должен быть.

Пусть твоё домашнее, детское и супружеское счастье и впредь будет охраняемо добрыми духами.

Приветствую тебя с прежней любовью
Твой
Фридрих Ницше

Уважаемая дорогая госпожа Баумгартнер, всего несколько слов!

Иметь лишь одно мнение о Ваших стихотворениях как о стихах было бы с моей стороны крайне нескромно. Достаточно того, что Вы, кажется, чувствуете себя как дома в элементе своего языка и искусной формы; в остальном, пожалуй, поэт-мыслитель, как господин Прудом, может дать совет.

Но Ваши стихотворения как истины, которые Вы говорите себе и мне: да — здесь я сочувствую Вам так же сильно, как и поздравляю себя. Ибо Вы нашли во мне гораздо меньше, чем ожидали, и я знаю теперь, что получил и обладаю бесконечно большим, чем заслуживаю — а именно надежной верной душой, которая к тому же имеет амбицию доказать мне верность на земле вопреки всем скептическим нашептываниям.

Так я это чувствую: причиняет ли это Вам боль? — Надеюсь, что нет. —

Последние кусочки рукописи, которые я дал Вам вчера, труднее всего пережевывать, мне стыдно так Вас утомлять. Начните с последних страниц и закончите первыми.

Полностью и безоговорочно предан
и исполнен благодарности
Ф. Н.

Знаете ли вы, что уже давно моё чувство: «я не заслуживаю всего того, что испытал в дружбе и любви», что порой я раздражён против своих друзей, потому что не могу отплатить им. Так оно и есть: давать уже блаженнее, чем отдавать, но всегда только брать, быть вынужденным брать — это может сделать несчастным. Изменить это нельзя, здесь перед нами стоит Фатум.

Будьте и оставайтесь для меня, мой любимый друг, благословенным с вашей сердечной доброй душой! Так, как я это здесь говорю, я всегда думаю о вас. Писать письма больше не получается, мои старейшие и последние друзья не должны этого ожидать от меня. Я должен жить для своего долга и своей миссии — господину и возлюбленной и богине одновременно: слишком много для моей слабой силы и глубоко потрясённого здоровья. Внешне это жизнь, как у старика и отшельника: полное воздержание от общения, даже с друзьями, является частью этого. Тем не менее, я мужествен, вперёд, excelsior! —

— О Вагнере я чувствую себя совершенно свободно.

Весь этот процесс должен был произойти, он благотворен, и я использую свою эмансипацию от него для обильного духовного развития. — Кто-то сказал мне: «карикатурист из Байройта — неблагодарный и глупец» — я ответил: «людей столь высокого предназначения следует оценивать в отношении гражданской добродетели благодарности в соответствии с их предназначением». — Впрочем, я, возможно, не «благодарнее» В<агнера>. — и что касается глупости —

Но, возможно, я уже слишком много сказал, «вагнерианец» в вас возбуждается и ищет камни...

Нет, дорогой друг, вы не бросаетесь в меня, это я знаю. Но сделайте мне честь и никогда не защищайте меня. Моя позиция для этого слишком горда, простите! — Я думаю, мои друзья должны быть вместе со мной также гордыми.

Дорогой жене моего друга я верно отвечаю всем добрым и сердечным, что она передала мне через мою сестру.

Я есть и остаюсь
ваш
Фридрих Ницше

Ах, мои дорогие, два приступа за одну неделю (воскресным вечером и понедельником), а затем снова в четверг вечером и пятницу: в воскресенье я впервые попробовал сходить на концерт, но после нескольких пьес пришлось уйти, голова болела. В четверг добрая госпожа Баумг<артнер> была здесь, одаривая меня цветами, виноградом и булочками, но это всё же навредило мне. — Я ведь не обидел вас маленьким замечанием на полях моей последней открытки? Я вижу это повсюду: нужно быть терпеливыми друг к другу, каждый когда-нибудь говорит что-то глупое и опрометчивое. Так что простите. У Овербеков в понедельник были гости, и они принесли мне немного оленьего жаркого.

Прощайте, моя дорогая М<ама> и сестра

[+ + +] Всё прибыло. [+ + +] <Вопрос: можем ли мы — как [ + + + ] — в „Приложении: <Разные Мышл>ения и Афоризмы (так [+ + +] главный заголовок Ч<еловеческое, слишком человеческое> О<дин> К<нига> д<ля> с<вободных> У<мов>) продолжить нумерацию страниц и номеров главного издания? то есть, чтобы первая страница была p. 379, а первый отрывок — 639? — Общий объём 8 печатных листов или немного меньше. —

Литературный центральный бюллетень Царнке (первое учёное издание Г<ермании>) якобы очень прилично отозвался о Ч. А. В рецензии Эделинга на „Рождение трагедии“ и „Штрауса“. Я ничего этого не вижу и не хочу. Я не люблю барабан, но понимаю, что Вы не имели бы ничего против янычарской музыки? Будьте доброго мужа!

Преданный Вам Ф. Н.

<Я уже оплатил свой вклад в Б<айрейтские> Л<исты> (Овербеку.)

Сердечная благодарность, уважаемая госпожа, я живу среди одних лишь знаков воспоминаний (от Вас и о Вас), цветов, винограда, сухарей, копий — „и вот, всё было очень хорошо“ — говорится в Библии.

В четверг вечером я не смог снова поприветствовать Вас — сильный приступ, который лишил меня и пятницы, наступил. С тех пор я всё время хвораю и с трудом провожу свои лекции. Мои родственники требуют: Прекратить! Бросить! — — — —

Я сам жду и жду и всё ещё терпелив, как осёл, потому что всё ещё полон немного надежды — что в итоге, пожалуй, и есть ослиное упрямство. —

Могу ли я заказать у Вашего пекаря за франк или больше такие сухари, маленькие, полностью подрумяненные и коричневые? Так они мне наиболее полезны.

Моя сестра в письме спросила меня, нет ли теперь и во Франции поэтов, как г-н Липинер в Германии, а именно некоего М. Прюдома? — Совершенно случайно.

Я приветствую Вас от всего сердца
как Ваш благодарный
Ф. Ницше.

(И что станет с Вашими хорошими стихами далее?)

Как хорошо вы обо мне позаботились, уважаемая госпожа — и как стыдно-быстро! (моя просьба кажется мне настоящей наглостью — но хорош сухарь; а сливы «сочетают приятное с полезным» по Горацию.

Тем временем мне было отвратительно. Ах, терпение! И откуда терпение? И зачем терпение! — Ладно, у меня оно ещё есть.

Преданный вам
Ф. Н.

Цветы всё ещё украшают и радуют. —

Ах, за это время всё было так плохо. Каждые три дня сильные приступы. Каждая удавшаяся лекция, каждое внезапное изменение температуры сбивает меня с ног (базельская погода очень неблагоприятна, с её вечной сырой моросью). На Рождество я хочу поехать в Баден-Баден. Цюрихцы хотят меня, но это не получается, я должен избегать разговоров. — Только желудок всегда был в порядке, и аппетит, но я знаю теперь, что мне полезно. (Три виноградины госпожи Б<аумгартнер> не виноваты, я съел их, когда приступ прошёл) Мне присылают из Лёрраха отличные маленькие булочки с луком, и вообще мне многое достают. — Госпожа Леупольд и госпожа Овербек, по инициативе доброго доктора Фёрстера, вели переписку из-за меня о Сестри-ди-Поненте: но это слишком волнительно и полезно только через долгое время — но на Пасху у меня нет долгого времени. На Рождество я хотел бы иметь прочную сервелатную колбасу, чтобы отправить в Баден — если когда-нибудь разрешены желания. А что хочет мамочка и Ламхен? Скажите мне! — Ах, если бы вы знали, какое благодеяние при всём этом мои лекции для меня!!

Ваш Ф.

Так получается хорошо: сегодня утром пришли ваши добрые слова и пожелания, и теперь я делаю отчёт за неделю. Вторник и среда на этот раз были очень плохими! — К тому же у меня был плохой палец уже 2 недели, (как у тебя осенью, моя дорогая мама); на льду я ещё и упал на него, и поэтому должен каждый день ходить в больницу, где накладывают повязку (это может продлиться ещё несколько недель. Много боли.) — Сейчас холодно. Моя квартира хорошо отапливается. Лекции по-прежнему моя духовная опора. В воскресенье днём Овербек читал мне. С поездкой на курорт ещё не всё ясно, мне страшно уезжать. Весь этот ход событий уже запущен и всё же лучше, чем прошлой зимой (в отношении здоровья, кажется мне.)

Хотите ещё услышать пожелание о книге? «Дёлер, История римских императоров после Домициана (ту, что до Домициана, у меня уже есть) (начинается с Адриана) Галле, Книготорговое издательство сиротского дома (перевод с французского.)» в мягкой обложке из-за первого тома

Сердечный привет и благодарность, также за печенье

Ваш Ф.

От Рее с дня рождения нет известий.

Дорогая сестра, после разговора с Деттлофом мне кажется, что мое желание получить книги невыполнимо — так что оставь все попытки. Я просто не могу точно назвать названия. У меня уже есть все 4 тома римских императоров от Бёле (переведенные Дёлером), то есть от Августа до «Тита и его династии». Теперь другой француз написал продолжение «Эпоха Адриана и т.д.», но я не знаю, кто это перевел и где это было опубликовано.

Мой палец решает вопрос о каникулах, я должен остаться здесь (ноготь отходит — это долго, но не опасно).

С сердечной любовью к тебе и нашей
дорогой матери
Ф.

Мои дорогие, мне нехорошо, во вторник снова очень болезненный 30-часовой приступ, и с вчерашнего дня у меня не проходит лёгкая головная боль. Палец заставляет меня каждый день ходить в больницу. У нас суровая зима. Сердечное спасибо за ваши письма. Моё желание получить книгу было глупостью, этой книги вообще не существует. Так что — простите! — Как можно меньше! Пожалуйста! И присылайте сюда! Только не яблоки! Они мне не подходят.

Ещё одна неделя лекций впереди. —

Всё же ужасно жаль, что я не могу быть с вами! —

Какие прекрасные места я получил от доброго Ламы!

Можете ли вы связать мне пару перчаток из чёрной грубой шерсти, только с одним большим пальцем и затем мешком для остальных пальцев. Носить вечером, очень тёплые.

С сердечной любовью ваш Фр.

Что же делает мой бедный, дорогой, дорогой друг Рée? Боюсь, он мучается изо дня в день (так бывает и со мной снова) — и при этом знать, что он в суровом Севере! Откуда же взяться радости! Ах, если бы я мог послать ему на Рождество голубей с масличными ветвями мира и здоровья! — Десять раз в день я желаю быть у вас, с вами. Но всегда звучит: «Терпи! Отрекайся!» Ах, и терпение надоедает. Нам нужно терпение к терпению. —

И остаёмся мы друг другу любыми и добрыми.

Ф.Н.

Здесь, мои искренне любимые, небольшой вклад в ваш рождественский стол, в знак того, что я о вас думал и в сочельник буду о вас очень сильно вспоминать.

С носовыми платками, как я с удовольствием услышал, моей доброй матери, возможно, удастся доставить радость, хотя она и утверждает, что ей абсолютно ничего не нужно. Ну, посмотри, подойдут ли они тебе. Спиртовая машина обязательно понравится тебе, если она так же хорошо себя зарекомендует, как и у меня: она работает очень горячо. Это самая популярная система конструкции. —

Что касается моих подарков для дорогого Ламы, то мне не повезло. Наиболее уверен я в перчатках от тирольца, которые вам всегда нравились.

Я пытаюсь компенсировать бедному ламе, взяв что-то, что должно быть „гораздо элегантнее“: но не уверен, что ей это понравится так же, как более простое.

Если бы я мог быть с вами! — Фрау Швенк со мной и упаковывает (она очень благодарна и напишет, как только ее многочисленные дела хоть немного позволят. Я дал ей предписанные деньги.)

Теперь давайте позволим старому году истечь в полной тишине; и с некоторой смелостью и еще большим терпением встретим новый, но прежде всего — с любовью и сердечностью друг к другу.

Ваш Фр.

Не правда ли, моя уважаемая госпожа Баумгартнер, вы сообщаете мне в открытке, в какой день я могу ожидать визита вашего столь дорогого мне сына (которого я ни в коем случае не хотел бы пропустить!)? Надеюсь, моя болезнь разумно подстроится под это. — Тем временем карлсруйские крендели прибыли, айва оказалась превосходной: короче говоря, не дай бог, чтобы я не стал избалованным ребёнком благодаря вашей многообразной доброте.

Скоро больше от вашего преданного Ницше

Глубокая и продолжительная снежная зима вокруг меня: такой, какой я никогда не испытывал в Базеле. Пейзаж Святой Маргариты великолепен. Деревья почти ломаются под снегом. Кажется, это полезно для здоровья: неделя без приступов, все лекции прочитаны, сегодня последняя перед Рождеством. — Фрау Овербек подарила мне айву, добрая! — Мой палец, по сегодняшнему врачебному осмотру и перевязке в госпитале, похоже, хочет поправиться (впервые он выглядел лучше) — во вторник я с фрау Швенк отправил вам свой скромный ящичек. — Завтра Овербеки уезжают. — Из-за снега будут задержки с письмами и посылками: так что не ждите слишком сильно вестей от меня. — Фрау Бессигер я дарю платок, мужчине — сигары, девочке — очень красивый капюшон, мальчику — полушелковый шарф и затем сахарные пакеты. (Вещи, привезённые из Наумбурга, я сразу тогда и раздал) Ну, самое сердечное вам, мои дорогие!

Всегда думает о вас Ф. Н.

Я нахожу, возвращаясь вечером домой, что-то на моем столе, что-то прекрасное и серьезное в сути и форме: это делает мне очень хорошо. — Это от вас? Моя самая прекрасная благодарность. — Но в среду я занят и обещал. Возможно, вы придете в четверг или пятницу? Я в любом случае буду ждать вас в оба дня с 2 до 4 часов: предварительное уведомление не нужно, если вы, как сказано, хотите выбрать один из этих дней. — Тем временем вам и уважаемой матушке английское приветствие: „Мир на земле и людям благоволение друг к другу!“

Ф. Н.

Наконец и меня вспомнила почта, и ваши милые подарки оказались в моих руках. (Книга, которая меня крайне приятно удивила, пришла намного раньше) Но так даже лучше, потому что до сих пор мне было очень плохо, с воскресенья по сей день — приступ за приступом.

Вы видите, я не могу писать, едва могу поблагодарить. Позже — о каждом подарке в отдельности. Перчатки для ночи и дня очень кстати. Колбасы, судя по первой пробе (от круглой), великолепны, как те дорогие готские, которых здесь нет.

Вы же получили мою открытку в понедельник? Ваша радость по поводу моих вещей тронула меня.

Я подарил Адольфу, а также его матери, и затем ещё фрау Овербек. Детям здесь в доме, кроме того, что я написал, — магнитную жестяную рыбку и трёхлезвийный складной нож.

Новые носки я надел. — О Джонсоне, моём дорогом ламе, не старайся слишком усердно, и главное, не трать много (2—3 франка, не больше). На свой счёт прошу приобрести мне ещё первый том «Антонинов» Дёлера и спросить, когда выйдет третий: но это совсем не срочно. Пришли книгу, когда будет что-то ещё отправлять.

Примите с единственным словом «благодарю вас от всего сердца». Мне так трудно сегодня писать.

Только прочь со старым годом.
Ваш Ф.

Какие каникулы у меня, дорогая госпожа! Полуживой от боли и истощения; всю неделю один приступ за другим, своего рода отсроченная расплата за первую половину академического семестра. —

Теперь должно стать лучше, и завтра (в понедельник) я ожидаю увидеть вашего дорогого сына в более благоприятных условиях. —

Леопарди стоит здесь в строгой красе, припасённый для хороших летних дней в горах. — Вы же знаете, что я не «пессимист», как он, и «мрачное», где бы я его ни находил, лишь констатирую, а не оплакиваю. Конечно, при этом не получаются такие великолепные стихи.

Моё жалкое «эпиграмма» относилось, впрочем, не к поэтам, а к этому поэту (Липинеру) — благодаря вашим виноградинам мне удалось однажды буквально и практически истолковать Горация, сегодня в полдень «pensilis uva secundas et nux ornavit mensas cum duplice ficu»

Вам обоим — самое сердечное.
Ф. Н.

Ну что ж, мои дорогие, вперед в новый год с хорошим настроением и терпением, так говорю я вам и себе: «уже худшее пережито». В общем: я все еще держусь, так и вы держитесь верно со мной: ведь больной приносит мало радости и много хлопот. —

Книга Ричля не пришла. — Вчера ко мне заходил Адольф Баумгартнер, он чрезвычайно хвалил тот прекрасный день в Наумбурге. — У нас оттепель. Мое самочувствие все еще нестабильно. Завтра я снова ожидаю приступа.

«Печенья» снова очень хороши. А колбаса восхитительна.

Друг Рее писал, что дела идут все хуже. Гальваническое лечение безуспешно при его нервном заболевании живота. Роде тоже писал хорошо и довольным. — Путешествовать я не могу.

В пятницу все начнется снова. — История с Эрнстом огорчает меня (ему следует поговорить с более опытным и надежным врачом: в его возрасте это очень необходимо.

Думайте обо мне с любовью, как я думаю о вас. Ф. Н.

Вот, в качестве новогоднего привета, рукопись. Ради Бога, дайте немедленно знать, когда она окажется в ваших руках! Я живу в страхе и тревоге до тех пор. —

К концу января может быть готова печать, не так ли? 8 листов и всё как в главной книге, также и наши условия. — Распакуйте осторожно, это рукопись на листочках.

От всего сердца желаю вам всего хорошего
Ваш
Ф. Н.

Госпоже Луизе Отт

с глубоким почтением и пожеланиями её слуги

Фридриха Ницше

(Болен, молчалив, одинок, но мужествен, порой счастлив, почти всегда спокоен — всё идёт! всё идёт! — и всё же, милое судьба! немного больше солнечного света! пожалуйста! пожалуйста! —)