Hochverehrter Herr Präsident,

der schlechte Zustand meiner Gesundheit nöthigt mich um eine zeitweilige Erleichterung meiner Lehrer-Verpflichtung, nämlich um Befreiung von den Stunden des Pädagogiums für den Rest des Semesters nachzusuchen. Heftige periodisch wiederkehrende Kopf- und Augenschmerzen haben in der letzten Zeit einen solchen Grad erreicht, daß mir eine derartige Erleichterung zum dringenden Bedürfnisse geworden ist, und ich nur mit der erbetenen Begünstigung hoffen kann, meine Vorlesungen an der Universität zu Ende zu bringen. Indem ich noch mittheile, daß ich mit Herrn Rektor Burckhardt über eventuelle Vertretung vorläufig Rücksprache genommen habe, ersuche ich Sie, hochverehrter Herr Präsident, um geneigte Berücksichtigung meiner Bitte.

Hochachtungsvoll
Ihr
ergebener
Prof Dr. F. Nietzsche
Lehrer am Pädagogium.

Nehmen Sie, hochverehrter Herr Geheimrath, die beiliegende kurze Abhandlung mit Wohlwollen auf! Ich habe ihrem Verfasser, Herrn Dr. Jakob Wackernagel, einem unserer trefflichsten Zöglinge, Muth zu der Hoffnung gemacht, dass er mit derselben vielleicht im Rheinischen Museum auftreten könnte. Ich meine, es wächst in ihm ein tüchtiger Philologe auf und sicherlich hat er viel von den Tugenden seines Vaters geerbt.

Von mir möchte ich heute nichts sagen, da ich zu viel zu sagen hätte und mein Befinden gerade nicht gut genug ist, um mir dies augenblicklich zu erlauben. Nur glauben Sie ja, dass ich zu Ihnen und Ihrer verehrungswürdigen Frau Gemahlin stehe wie ehemals, in derselben Liebe und Dankbarkeit, auch wenn ich schweige.

Die Grüsse meiner Schwester hinzufügend (welche seit August zu mir übergesiedelt ist und meinen Haushalt führt) bin ich, der ich war,

Ihr getreuer
Dr F. Nietzsche

(Die Addresse des Dr. Jakob Wackernagel ist: Basel, Brunngasse 11.)

Mein geliebter Freund, habe Dank für Deine guten Nachrichten, ich erwartete sie mit Sehnsucht, jetzt kann ich doch mit Dir hoffen und weiss, dass einem von uns etwas Gutes zu Theil werden soll — so wie es dieser Eine auch verdient und nöthig hat. Es scheint mir, dass alles so gut eingeleitet ist, dass wir mit Fassung nun zu Ende warten dürfen. Das Ende kommt doch wohl Ostern?

Es macht mir Mühe zu schreiben, ich will drum kurz sein. Liebster Freund, ich habe das schlimmste schmerzhafteste und unheimlichste Weihnachten hinter mir, das ich erlebt habe! Am ersten Weihnachtstage gab es, nach manchen immer häufiger kommenden Ankündigungen, einen förmlichen Zusammenbruch, ich durfte nicht mehr zweifeln, dass ich an einem ernsthaften Gehirnleiden mich zu quälen habe, und dass Magen und Augen nur durch diese Centralwirkung so zu leiden hatten. Mein Vater starb 36 Jahr an Gehirnentzündung, es ist möglich, dass es bei mir noch schneller geht. Nun werden mehrstündige Eiskappen, Ubergiessungen auf den Kopf früh morgens, auf Immermanns Rath, angewendet, und es geht, nach einer Woche von gänzlicher Erschlaffung und schmerzhafter Zerquältheit, wieder etwas besser. Doch ist es nicht einmal Reconvaleszenz, der unheimliche Zustand ist nicht gehoben, alle Augenblicke werde ich an ihn erinnert. Man hat mir bis Ostern das Pädagogium abgenommen, an der Universität unterrichte ich wieder. Ich bin geduldig, aber voller Zweifel, was werden soll. Ich lebe fast ganz von Milch, die mir gut thut, auch schlafe ich ordentlich, Milch und Schlaf sind die besten Dinge, die ich jetzt habe. Wenn nur wenigstens die fürchterlichen tagelangen Anfälle ausbleiben wollen! Ohne sie kann man sich doch wenigstens aus einem Tag in den andern schleppen.

Meine Schwester liest mir viel vor, weil mir Lesen und Schreiben schwer fällt. Walter Scott hätte ich neben Milch und Schlaf nennen sollen. Etwa den 19 März will ich wo möglich an den Genfersee gehen, bis dahin ist der Winter noch zu rauh, und Spazierengehen in der Kälte ist mir eher schädlich als nützlich. Meine Mutter wird in Kürze hier eintreffen.

Bitte behalte den Inhalt des Briefes für Dich, wir wollen die Bayreuther nicht beunruhigen! Ach Bayreuth! Entweder ich darf nicht hin oder ich kann nicht hin — so schwebt es mir jetzt vor der Seele. Aber es soll noch eine dritte Möglichkeit geben, und wenn ich denke, was ich alles schon durchgemacht habe, so muss ich wohl glauben, auch noch über diesen Winter hinwegzukommen.

Lebe Du wenigstens wohl, ich muss mein Glück immer mehr im Glück meiner Freunde suchen. Alle meinen eignen Pläne sind ja wie Rauch; ich sehe sie noch vor mir und möchte sie fassen. Denn es ist traurig, ohne sie zu leben, ja kaum möglich. — Kannst Du Ostern etwas mit mir zusammen gehn, also etwa an den Genfersee? Eine ganz vorläufige Anfrage.

Schreibe doch an Frl. v Meysenbug, sie frägt theilnehmend nach Dir.

In alter Treue
der Deinige
F N.

Bald sollst Du Besseres aus Basel hören, ich verspreche Dir’s

Liebster Freund, die Addresse von Frl. von Meysenbug ist genau diese:

132 Monte Caprino

Campidoglio, Roma.

Bis jetzt kein neuer Anfall, aber Fortdauer des Zustandes selbst, der mir Bedenken einflösst. Ich gebe aber meine Stunden an der Universität, lebe mit der grössten Vorsicht und Regelmässigkeit. So wird es wohl besser werden müssen. Gänzliches Ausspannen, wie Du anräthst, ist nicht so leicht durchzuführen, mir scheint ein mässiges Fortleben in der hergebrachten Weise, doch eben mit aller Vorsicht, einstweilen ausführbarer, selbst heilsamer.

Und dann hilft die Nähe meiner Schwester, Overbecks, zumal des glücklichen Overbecks — was sollte ich in der Ferne! Ich wünschte jetzt nichts lieberes zu hören als zu hören, dass Du Ostern nach Berlin müsstest, müsstest, weil sie zog, nach Goethe, im Gedichte Um Mitternacht. Das gäbe dann Neuigkeiten, bei denen einem Freunde einmal von Herzen wohl werden müsste. Wohl und gesund!

Nun gedenke meiner, ohne Sorge, ich bitte Dich und vor allem — gedenke Deiner, in der Overbeckschen Weise.

Dein Freund

Ihnen, lieber Herr Widemann, und durch Sie Herrn Köselitz die Mittheilung, dass ich jetzt mich nun doch dazu veranlasst sehe, meine Vorlesungen vorläufig auf unbestimmte Zeit einzustellen. Hoffentlich geht es in zwei Wochen besser: aber dann habe ich Sie nicht mehr? —

Dr. Friedrich Nietzsche
o. ö. Professor der Philologie

Basel.

Geliebter Freund, dem Himmel sei Dank, dass Dir endlich einmal etwas nach Wunsch geht! Vielleicht hat es nun ausgestürmt, und der Sonnenschein kommt wieder über Dich, um zu trösten und gut zu machen, da wo niemand Dir zu helfen wusste. Ach, die Ohnmacht Deiner Freunde! Und dass wir immer zum leidenden Mitleiden verurtheilt waren! Und dass ich selber noch dazu zum Verstummen gebracht worden bin, selbst jetzt noch, wo nun endlich einmal die Mitfreude zum Wort kommen könnte! — Mein Kopf ist immer noch schlimm daran, ich kann nicht lesen und schreiben und habe jetzt alle Vorlesungen aufgegeben, seit voriger Woche. Eine hübsche Thierquälerei! Im März will ich mit Gersdorff an den Genfersee.

Leb wohl, es giebt nicht mehr her!

Dein wahrer Freund.

Meiner Schwester Glückwünsche.

Ebenso Overbecks, des Unvermuthet-Glücklichen.

Mein geliebter Freund

wenn Dir mein Plan zusagt, so wollen wir es so machen: komme am ersten Tage Deiner Ferien nach Basel, wir ziehen dann sofort (etwa am 5 oder 6ten) weiter und suchen uns einen bescheidenen Aufenthalt am Genfersee. Wir wollen zusammen die eben angelangten 3 bändigen Memoiren einer Idealistin lesen, ich scheue mich ordentlich vor einem unbedachtsamen Einschlürfen eines so herrlichen reinen Getränkes.

Ich freue mich von ganzem Herzen auf unsere stillen Wanderungen und Gespräche. Durch Einsamkeit und Leiden bin ich ganz vollgepfropft worden.

Ich kann endlich sagen, dass es jetzt zum Besseren geht, nach einem sehr langen peinlichen Gleichmasse des schlechten Befindens. Doch habe ich endlich alle meine Vorlesungen einstellen müssen; erst seitdem spüre ich den Fortschritt.

Overbeck lässt Dich herzlich grüssen und Dir sagen, dass er am 5t. März nach Zürich zu seiner Braut reise, und sich sehr freuen würde, wenn er am 4t. Dich sehen könnte. Geht es nicht, und kannst Du, was sehr zu bedauern wäre, erst am 5t. ankommen, so bietet er Dir seine Wohnung zum Nachtquartier an. Bitte schreibe nächstens noch ein Wort über Deine definitive Entschliessung.

Deine Andeutungen über Berlin usw. schmerzen mich, es scheint mir so überflüssig und ungerecht, dass Du noch die Schule von dergleichen Schwierigkeiten durchmachen müsstest. Doch muss man manche Beschwerde selbst dankbar als eine Abschlagszahlung an den bösen Character des Daseins hinnehmen, das wissen wir ja; wir sind ja alle von grossen und plötzlichen Übeln umlauert, denke nur an Rohde.

Wie ich mich sehne, Dich wieder zu haben!

Dein F Nietzsche.

Nun höre einmal, liebster Freund, mich an! Der Brief von Frau W<agner> verändert die Lage und glücklicherweise nimmt meine Gesundheit täglich zu, so daß ich jetzt Dir einen zweiten Vorschlag mache. Immermann nämlich ist meiner Absicht entgegen, mich an einem Winkel des Genfersee’s niederzulassen und räth mir Zerstreuung und Bewegung von Ort zu Ort an. Was ich mir nun diese Nacht ausdachte, hat auch die Zustimmung meiner Schwester erlangt, ist also meinem jetzigen Befinden nicht mehr widersprechend (was es noch vor 14 Tagen gewesen sein würde) Also: ich hole Dich am 28 Febr. in Hohenheim ab und wir fahren zusammen gen Wien. Ich nehme an, daß Du dort der Gast Deines Freundes sein wirst und denke, daß ich durch seinen Rath ein bescheidenes Unterkommen in einem benachbarten Gasthofe finden werde. Wir nehmen ein Rundreisebillet für 30 Tage von Stuttgart aus (über Ulm Augsburg München Salzburg Linz Wien Linz Passau Regensburg Nürnberg Nördlingen Stuttgart) II Kl. 39 Gulden süddeutsch. W<ährung>.

Es steht nun ganz bei Dir, zwischen den Vorschlägen zu wählen oder etwas Drittes vorzuschlagen. Nur bitte ich Dich so herzlich wie möglich, wenn Dir aus irgend einem Grunde das Alleinreisen und die Trennung unsrer Ferienprojekte erwünscht ist, mir dies zu sagen. Wir sind ja so glücklich, offen sein zu dürfen, ja uns nicht einmal unter uns entschuldigen zu müssen.

Also gebrauche das Vorrecht der Freiheit der Gesinnung.

Schreibe mir schnell eine Antwort, auch darüber ob es vielleicht bequemer ist, in Stuttgart zusammenzutreffen und mit welchem Zuge. Nach Bayreuth verrathe von meinem Kommen nichts, ich freue mich diesmal angenehm zu überraschen.

Der Deinige.

Dieses Lebenszeichen, lieber und werther Hr Doctor, soll Ihnen nur sagen, dass es sich schlecht lebt: sonst würde ich Ihren bedeutenden Brief nicht unbeantwortet lassen: was ich leider muss, Krankheits halber. Inzwischen empfehle ich Ihnen dringend das eben erschienene Buch einer alten Freundin „Memoiren einer Idealistin“ Stuttgart, Verlag von Auerbach. Das ist etwas für Sie!

F. N.

Mein lieber neugewonnener Freund,

keine Antwort, sondern nur das Symbol einer solchen, denn es geht mir eher schlechter als besser; wie einer, der sich unter der doppelten Tyrannei des Schmerzes und der Langeweile befindet, es erwarten muss. Gersdorff kommt nächsten Montag — erst Montag! ich bin ungeduldig.

Ihr Besuch hat mir das aufrichtige Bedauern hinterlassen, nun wieder etwas zu kennen, was mir in Basel fehlt, einen Menschen, mit dem man über „den Menschen“ sprechen kann. Wollen wir dieses, ich denke gemeinsame Bedürfniss als die Basis einer Freundschaft nehmen und die Hoffnung öfteren Zusammenseins darauf gründen? Es wäre mir eine hohe Freude und ein grosser Gewinn, wenn Sie hierzu Ja! sagen wollten. Sehen wir dann zu, wie viel persönliche Offenheit eine so fundirte Freundschaft vertragen kann! Ich mache es mir nicht so leicht, Ihnen dieselbe einfach zu versprechen — wer kennt sich genug, um ein solches Versprechen immer halten zu können. Aber wohl wünschte ich von Herzen, eine jede Offenheit Ihrerseits zu verdienen, wo immer Sie Lust haben sollten, mir sie zu schenken. — Es bedarf zu Allem noch der Gewohnheit und Sie als der Freiere müssen den guten Willen haben, wieder einmal in Basel länger vor Anker zu liegen. Von Ende August an bin ich wieder hier.

Leben Sie wohl, mein lieber Freund und nehmen Sie meinen und meiner Angehörigen herzlichen Dank für Ihren Besuch!

F. N

Liebster Freund,

Du siehst wie es steht — denn ich kann selber nicht schreiben und muß, bildlich gesprochen, zur Feder und Hand meiner Schwester greifen. Es war Thorheit, für mich an Wien zu denken, eine entschuldbare Thorheit für Einen, der sich möglichst weit von der Monotonie eines leidenden Zustandes hinwegsehnt. Aber schon vor der Ankunft Deines Briefes war ich durch eine Verschlechterung meines Befindens hinreichend darüber belehrt, daß ich mir nichts dergleichen zutrauen dürfe, nur hatte ich gewünscht gerade für den Fall, daß ich nicht mitreiste, daß mein zweiter Vorschlag für Dich die Veranlassung zu genußreicheren Ferien würde als Du Dir jetzt in Begleitung eines Kranken versprechen darfst. Wie die Dinge nun gegangen sind habe ich diese Absicht freilich nicht erreicht, was ich herzlich bedaure zumal ich denken muß, daß mein letzter Brief Dich nur verwirrt und gequält hat. Wir lassen es also jetzt wie schon mein Telegramm besagte beim Alten und der sechste dieses Monates soll also vorläufig der Termin Deiner Ankunft sein vorausgesetzt, daß die Wünsche Deiner Eltern diesem Entwurfe nicht zuwider laufen.

Die Baumannshöhle steht bereit Dich in ihren Schlund aufzunehmen, und von der Höhle soll es dann weiter zu See, Wald und Fels gehen. Den genaueren Plan wollen wir dann erst hier gemeinschaftlich miteinander ausdenken. — Ich lese schon seit ein Paar Wochen keine Collegien mehr und bin die Beute von Schmerz und Langeweile zugleich. Es verlangt mich nach Gesundheit ebenso sehr als nach Veränderung!

Mit den herzlichen Grüssen meiner Mutter und Schwester bin ich

der Deinige
F N.

Meine liebe Mutter und Schwester

nur einen ganz kurzen Bericht. Die Gesundheit hat so ziemlich Stand gehalten, zu meinem Erstaunen. Wetter gestern sehr ungleich, aber mit himmlischen Beleuchtungen. Heute ganz finster. Sehr kalt! Wir sind die alleinigen Bewohner der Printannière, haben Chillon in der Nähe, als Seiten-Vordergrund aller Aussichten. Wir strecken die Beine nach dem Kamine. Es ist gut hier, der Wirth ein Badenser.

Pensionspreis 5 frs., alles einbegriffen.

Ich schlief ordentlich, doch wachte ich mit Kopfschmerzen auf. Wollen sehen, wie’s heute geht. Die Luft ist kräftig, auf der ganzen Reise fühlte ich ihre erneuende Kraft.

Denkt nur ohne Sorge an mich, ich glaube, es wird besser werden. Als ich gestern das Vertrauen dazu recht emphatisch aussprach, blitzte es und ich nahm es als bejahendes Zeichen.

In herzlicher Liebe der Eurige.

Es ist aber Winter, es hilft nichts, vorhin schneite es mich an. Lass Dirs nur noch etwas in der warmen Stube gefallen, meine gute Mutter.

Vielen Dank für Briefe, gelbe H. und dergl. Hier haben wir das abscheulichste Wetter, Tag für Tag. Seit gestern Morgen Landregen. Donnerstag hatte ich den halben Tag lang Kopfschmerz, und lag dann den ganzen Freitag zu Bett: böser Tag! Seitdem geht es besser. Wir sind immer die einzigen Gäste des Hotels. Die Zusendung der gelben H. erfüllte einen Seelenwunsch. Trotzallem sind wir viel unterwegs und schlampen durch den Dreck. Im Ganzen doch sehr froh, hier zu sein. Dem Offizier geantwortet. Kraker ist in der Nähe, noch nicht gesehn. Sonst niemand. Wir lesen Manzoni’s Verlobte und bedaure das ganz herrliche Werk nicht von Dir gehört zu haben, es ist unschuldig wie das Lämmlein. Über Fr. Burckhardts Mittheilung verdrieße ich mich sehr. Die herzlichsten Grüße an Dich und unsre liebe Mutter.

Ist meine letzte Meldung per Karte eingetroffen? Ich hoffe. Inzwischen ist es besser gegangen. Gestern der erste schöne Tag, wir waren in Glion. Heute starker Wind, stürmische See. Die Natur im Ganzen um 3 Wochen, gegen frühere Jahre, zurück. — Manzoni ausgelesen. Viel unterwegs, guter Schlaf. Doch habe ich noch kein rechtes Vertrauen zur Besserung. Die schlechte Einrichtung mit dem Pädag. geht mir immer durch den Kopf. — Gersdorff bleibt den Monat bis zu Ende.

Verlebt noch gute herzliche Tage mit einander, meine gute Mutter und Schwester und gedenkt tröstlich Eures F.

Der treue Overbeck hat geschrieben.

Briefe bekommen, schönsten Dank.

Voller Winter! Seit zwei Tagen eingeschneit. Heute heller schöner kalter Tag.

Der „älteste Einwohner“ usw.!

Wir sind immer noch zu Zweien. Die Krankenpensionen in Montreux reizen uns nicht.

Heute wird es ein schlimmer Tag, fürchte ich. Gar nicht geschlafen.

Wir sind hier ganz gut besorgt und verbrennen viel Holz in den Kaminen. Gehen spazieren, bei gutem und schlechtem Wetter. Der See ist und bleibt etwas Herrliches. Ich grüsse Euch von ganzem Herzen.

Vielleicht mein letzter Gruss an Dich vor Deiner Abreise? Leider hast Du den winterlichsten aller Baseler Winter erlebt, und wenig Erfreuliches dazu! Ein andermal soll’s besser werden. Inzwischen nimm den herzlichsten Dank für Besuch, Hülfe, Besorgniss und Bemühung aller Art! — Mir geht es im Ganzen besser, das schlechte Wetter treibt in’s Zimmer, das kalte Zimmer treibt in’s Freie, so dass ich täglich doch 5—6 Stunden spazierengehe. Völliger Winter oder Regen mit Koth ist der einzige Wechsel. Ich bleibe aber, so lange es geht; es bekommt mir gut. In Basel ist 1) mein Bett zu warm; 2) ich vermisse sehr den Besitz eines grossen Plaids. 3) hast Du Frau Baumgartner besucht? 4) ich freue mich, wenn die Universität verlegt wird. 5) sind die Bücher an die Buchhändler besorgt? (Strauss will ich nicht) Sendet mir doch noch die dicke alte Hose. Mit den besten Wünschen und für die Briefe dankend.

Euer F.

Meine liebe Lisbeth, morgen (Mittwoch) reist Freund Gersdorff ab und wird Donnerstag gegen 11 Uhr Vormittags bei Dir erscheinen, um Dir von mir zu erzählen.

Gestern waren wir in Bex, das uns sehr gefiel, nur ist es für mich viel zu theuer (der Tag kommt auf 12 frs. in allem)

Heute nur den herzlichsten Gruss!
Dein F.

Bitte meine liebe gute Elisabeth sende mir die Addresse von Fr v. Meysenbug. Ich bin immer noch hier, die letzten Tage seit Gersdorff’s Abreise sind schön, ich laufe den ganzen Tag.

Vielleicht aber komme ich doch nächsten Mittwoch zu Dir. Es geht mir ganz gut. Nun wollen wir sehen, wie es in Basel wird. Der Übergang in’s Semester soll doch kein Übersprung werden.

Ich freue mich sehr darauf Dich wieder zu sprechen. Sage, kann ich mich nun in Betreff des Pädagogium’s auf die gewünschte Anordnung verlassen?

F N.

Bitte schicke die Addresse sogleich an mich ab.

Meine liebe Schwester, ich habe wieder einen schlechten Tag gehabt und ziehe vor, deshalb noch einige Tage hier zu warten und spazieren zu gehen. Eigentlich ist es erst seit Gersdorffs Abreise hier schön geworden, namentlich etwas wärmer.

Heute morgen dachte ich die Addresse von Frl. v. Meysenbug zu bekommen, um die ich bat? Aber die Post hatte nichts für mich. Ich will heute morgen Krakern einen Besuch machen.

Ich bin immer noch der einzige Gast hier.

Mit lauter innigen Grüssen Dein
Bruder.

Ich mache mir Vorwürfe, Dir nicht geschrieben zu haben, lieber guter Freund, der Du mich zur Strafe mit einem zweiten Briefe beschenkt hast! Ich sehe es, in was für einer verzeihlichen Stimmung Du bist und wie Du genug von Glücke hast, um noch davon abgeben zu können. Hier sitze ich nun, ich einsamer Mann immer noch: sitzen freilich ganz uneigentlich zu verstehen, denn ich steige auf und nieder von früh bis Abend und bringe es zu Stunden wahren Glücksgefühls, mitten unter vielem Unbehagen — Du weisst es ja, wie meine körperlichen Leiden häufig genug den „moralischen“ zum verwechseln ähnlich sehen; und jenes Glücksgefühl ist daher auch immer etwas mehr als Abwesenheit von Kopfschmerz. Mir ist es, als ob ich in sehr vielen Dingen in die Klemme getrieben worden sei — Gesundheit heisst für mich, daraus zu kommen. Dieses Glück anticipire ich mitunter beim Herumschweifen auf den Bergen, ich weiss nichts Besseres („Traurig genug!“ wirst Du sagen und mit Recht!)

Morgen gehe ich nach Genf. Ich fürchte mich vor einer neuen Stadt wie vor einem wilden Thiere; ein Besuch in Lausanne hatte einen ganz Bergamasken Character, mir war übel und wehe und ich war wie erlöst als ich wieder den Mond über Schloss Chillon erblickte und die Schneeberge Savoyens in mildkalter klarer Nacht leuchteten. Ich habe an Herrn von Senger geschrieben; misslingt mir’s beim ersten Anlaufe, so komme ich spornstreichs nach Basel.

Mehr erlauben mir die Augen nicht zu schreiben. Dass die alma mater in die Kaserne marschiren soll, unter Deinem Vortritt, entzückt mich. Lebe wohl

In Treue der Deinige

Die freundlichsten Grüsse an Frau Baumann!

Seit Donnerstag Nachmittag in Genf. Es geht mir gut; nur musste ich den Freitag ganz still zu Hause bleiben. Von Senger ein überaus trefflicher Mensch und Freund; den Donnerstag Abend brachte ich in der Familie Köckert zu. Frau Diodati ist im Irrenhause. Heute Concert; morgen auch, Senger lässt auf meinen Wunsch die Benvenuto Cellini-Ouvertüre von Berlioz und einiges Andre machen. Die Schönheit von Genf versetzt mich in ein seliges Staunen, hier möchte ich sterben, wenn nicht leben. Meine erste Verehrung galt Voltaire, dessen Haus in Fernex ich aufsuchte. — Montag Abend bin ich bei Dir!

Mein Fräulein

Sie schreiben heute Abend etwas für mich, ich will auch etwas für Sie schreiben. —

Nehmen Sie allen Muth Ihres Herzens zusammen, um vor der Frage nicht zu erschrecken, die ich hiermit an Sie richte: Wollen Sie meine Frau werden? Ich liebe Sie und mir ist es als ob Sie schon zu mir gehörten. Kein Wort über das Plötzliche meiner Neigung! Wenigstens ist keine Schuld dabei, es braucht also auch nichts entschuldigt zu werden. Aber was ich wissen möchte, ist ob Sie ebenso empfinden wie ich — dass wir uns überhaupt nicht fremd gewesen sind, keinen Augenblick! Glauben Sie nicht auch daran, dass in einer Verbindung jeder von uns freier und besser werde als er es vereinzelt werden könnte, also excelsior? Wollen Sie es wagen mit mir zusammen zu gehen, als mit einem, der recht herzlich nach Befreiung und Besserwerden strebt? Auf alle Pfade des Lebens und des Denkens?

Nun seien Sie freimüthig und halten Sie nichts zurück. Um diesen Brief und meine Anfrage weiss niemand als unser gemeinsamer Freund Herr von Senger. Ich reise morgen um 11 Uhr mit dem Schnellzuge nach Basel zurück, ich muss zurück; meine Addresse für Basel lege ich bei. Können Sie auf meine Frage Ja! sagen, so werde ich sofort Ihrer Frau Mutter schreiben, um deren Addresse ich Sie dann bitten würde. Gewinnen Sie es über sich, sich schnell zu entschliessen, mit Ja! oder Nein — so trifft mich ein briefliches Wort von Ihnen bis morgen um 10 Uhr Hôtel garni de la Poste.

Alles Gute und Segensvolle für immerdar Ihnen wünschend

Friedrich Nietzsche

Hochverehrtes Fräulein

es gab vor 14 Tagen ungefähr einen Sonntag den ich allein am Genfersee und ganz und gar in Ihrer Nähe verbrachte, von früh bis zu dem mondglänzenden Abend: ich las mit wiederhergestellten Sinnen Ihr Buch zu Ende und sagte mir immer wieder, dass ich nie einen weihevolleren Sonntag erlebt habe; die Stimmung der Reinheit und Liebe verliess mich nicht und die Natur war an diesem Tage nichts als das Spiegelbild dieser Stimmung. Sie gingen vor mir her als ein höheres Selbst, als ein viel höheres —, aber doch noch mehr ermuthigend als beschämend: so schwebten Sie in meiner Vorstellung und ich maass mein Leben an Ihrem Vorbilde und fragte mich nach dem Vielen, was mir fehlt. Ich danke Ihnen für sehr viel mehr als für ein Buch. Ich war krank und zweifelte an meinen Kräften und Zielen; nach Weihnachten glaubte ich von allem lassen zu müssen und fürchtete nichts mehr als die Langwierigkeit des Lebens, das mit Aufgebung der höheren Ziele nur wie eine ungeheure Last drückt. Ich bin jetzt gesünder und freier, und die zu erfüllenden Aufgaben stehen wieder vor meinen Blicken, ohne mich zu quälen. Wie oft habe ich Sie in meine Nähe gewünscht, um Sie etwas zu fragen, worauf nur eine höhere Moralität und Wesenheit als ich bin Antwort geben kann! Aus Ihrem Buche entnehme ich mir jetzt Antworten auf sehr bestimmte mich betreffende Fragen; ich glaube mit meinem Verhalten nicht eher zufrieden sein zu dürfen als bis ich Ihre Zustimmung habe. Ihr Buch ist für mich aber ein strengerer Richter als Sie es vielleicht persönlich sein würden. Was muss ein Mann thun, um bei dem Bilde Ihres Lebens sich nicht der Unmännlichkeit zeihen zu müssen? — das frage ich mich oft. Er muss das alles thun, was Sie thaten und durchaus nichts mehr! Aber er wird es höchst wahrscheinlich nicht vermögen, es fehlt ihm der sicher leitende Instinkt der allzeit hülfbereiten Liebe. Eins der höchsten Motive, welches ich durch Sie erst geahnt habe, ist das der Mutterliebe ohne das physische Band von Mutter und Kind, es ist eine der herrlichsten Offenbarungen der caritas. Schenken Sie mir etwas von dieser Liebe, meine hochverehrte Freundin und sehen Sie in mir einen, der als Sohn einer solchen Mutter bedarf, ach so sehr bedarf!

Wir wollen uns viel in Bayreuth sagen: denn jetzt darf ich wieder darauf hoffen, dorthin gehen zu können: während ich ein paar Monate auch den Gedanken daran aufgeben musste. Wenn ich jetzt nur, als der Gesündere, Ihnen etwas erweisen könnte! Und warum lebe ich nicht in Ihrer Nähe!

Leben Sie wohl, ich bin und
bleibe der Ihrige in
Wahrheit
Friedrich Nietzsche.

Ich bin sehr dankbar für den Brief Mazzini’s —

Mein geliebter Freund, ich bin seit vorgestern wieder hier, habe 4 Wochen am Genfersee, bei dem Schlosse Chillon, gelebt und die letzte Woche in Genf bei befreundeten Menschen. Ich bin viel gesünder und recht innerlich befreiter, hoffnungsvoller, meinen Plänen und Zielen wiedergegeben — nach einer schweren fast unausstehlichen Zeit, wo ich an allem verzweifelte. In Genf habe ich einen wahren Freund hinzuerworben, eine Bereicherung für uns Alle, Du sollst ihn in Bayreuth kennen lernen — es ist der Generaldirektor des Genfer Orchesters Hugo von Senger. Das ist mein großer Ertrag dieser Reise. Ich muß mir schon selber treu bleiben, um Euch meinen wahren Freunden treu bleiben zu können, aber es fraß die Skepsis und das Mißtrauen an mir. Ebenso verpflichtet mich das heimliche Weiterleben meiner Schriften, immer von neuem höre ich, daß hier und dort ein Kreis von Menschen sitzt, die auf mich hören und die erwarten, daß man noch höher steigt, freier wird, um selber dabei freier zu werden. Kennst Du Longfellow’s Gedicht „Excelsior“? Und hast Du die jetzt eben erschienenen 3 Bände „Memoiren einer Idealistin“ gelesen? Ich bitte Dich sehr darum, es zu thun. Es ist das Leben unsrer herrlichen Freundin Frl v Meysenbug, ein Spiegel für jeden tüchtigen Menschen, in den man ebenso beschämt als ermuthigt blickt, ich las lange Zeit nichts, was mich so innerlich umdrehte und der Gesundheit näher brachte. Wir haben ja Verschiedenes diesen Winter zu tragen gehabt, aber was mir so wohlthat, wird auch Dir wohlthun, bei aller Verschiedenheit der Naturen und der Leiden. Overbeck hat es seiner Braut vorgelesen, nach jeder Sitzung, erzählte er, seien sie in neue Begeisterung und Ergriffenheit ausgebrochen. Es ist etwas von der höchsten caritas darin. —

Wie geht es Dir, Geliebter? Ich quälte mich öfters in dem Gedanken, Dich durch nichts erreichen, Dir in nichts jetzt etwas sein zu können. Es war nicht nur die Entfernung. Leben wir ein besseres Leben, darin wollen wir uns ewig nahe fühlen. Ich bin der Deine, glaub es mir heute.

F N.

Liebster Freund, am Abend vor dem grünen Donnerstag bin ich von Genf wieder zurückgekommen und habe dort 6 Tage zugebracht, sehr reiche Tage mit mancherlei Erfahrungen. Die Woche vorher, welche ich nach Deiner Abreise noch als einziger Gast in der Printanière aushielt, benutzte ich namentlich zu einer innerlichen Sammlung und Säuberung und wurde über vieles Kränkliche und Grillenhafte und Verzagte wieder Herr, namentlich aber hielt ich meine Ziele mit neuer Begierde mir vor Augen und verlor den Hang (mit dem ich auch Dich gequält habe!) gegen mich selbst ungerecht zu sein. Ich fand das „gute Gewissen“ wieder, bis jetzt zu meiner Befreiung soviel gethan zu haben als ich konnte und damit auch andern Menschen einen wahren Dienst gethan zu haben. Auf dieser Bahn gehe ich wieder vorwärts und lasse mich auf desperate Rückblicke und Vorblicke nicht mehr ein. Ich verdanke sehr viel dem Buche unsrer herrlichen Freundin Meysenbug und werde den einen Sonntag, den ich in der höchsten moralischen Nachbarschaft mit ihr verbrachte, von früh bis Nachts im Freien, nicht vergessen.

Der Genfer Aufenthalt kam gerade im rechten Augenblick, als eine Art Bestätigung und Verstärkung des einsam-Beschlossnen. Vor allem habe ich, zur Bereicherung von uns Allen, einen wahren Freund hinzugefunden, in Hr von Senger. Ich wüßte in wenig Worten gar nicht zu sagen, wie viel ich dabei gewonnen habe. Du wirst ihn kennen lernen, einstweilen sage ich nichts.

Wenn wir uns wiedersehn, will ich Dir von Ferney dem Sitze Voltaires (dem ich meine echten Huldigungen brachte) erzählen, von dem glänzenden und doch wunderbar gebirgsnahen und freiheit-athmenden Genf, von Villa Diodati, von einzelnen Menschen, von dem besten Schuster in Genf (einem berühmten Communard), von dem Concert populaire, in dem meinetwegen die Benvenuto Cellini Ouvert. v. Berlioz gemacht wurde, von der Frau Sengers, einer höchst charaktervollen Engländerin und seinen merkwürdigen Kindern Leila und Agenor, von Mad. de Saussure, Banquier Köckert (ehemal. Virtuos), von zwei liebenswürdigen Russinnen in einer englischen Pension, von Ausflügen in’s Savoyische, von der Entdeckung, daß ich ein großer Klavierspieler sein soll, von zahlreichen moralistischen Gesprächen, von Hr. Jansen und dem Makler usw. usw. In der Hauptsache habe ich aber soviel erkannt: das einzige, was die Menschen aller Art wahrhaft anerkennen und dem sie sich beugen, ist die hochsinnige That. Um alles in der Welt keinen Schritt zur Akkommodation! Man kann den großen Erfolg nur haben, wenn man sich selbst treu bleibt. Ich erfahre es, welchen Einfluß ich jetzt schon habe und würde mich selbst nicht nur, sondern viele mit mir wachsende Menschen schädigen oder vernichten, wenn ich schwächer und skeptisch werden wollte.

Mit einer Nutzanwendung für Dich, mein geliebter Freund: ich bitte Dich inständig, mancherlei nicht zu berücksichtigen, was ich Dir in schwächeren Stunden in Betreff Deiner Verehelichung sagte. Um keinen Preis eine Conventionsehe! (wie es alle mir bis jetzt von Dir genannten und Dir von Andern proponirten Ehen sind) Wir wollen in diesem Punkte der Reinheit des Charakters ja nicht wankend werden! Zehntausendmal lieber immer allein bleiben — das ist jetzt meine Losung in dieser Sache.

Nochmals danke ich Dir von ganzem Herzen für die Aufopferung Deiner Ferien und Deine treuen Freundesdienste, über deren Werth für mich Du Dir auch keinen Augenblick einen quälenden Gedanken darfst beikommen lassen. Ein anderes Mal soll es heiterer und muthiger zugehen, diesmal war ich im Ganzen doch krank und namentlich auch moralisch krank; über die Bosheit der Welt sollte nicht so viel geredet werden, aber über das Durchsetzen und Vollbringen des Guten und Rechten; dabei flieht jede Morosität und jede Muskel spannt sich straffer.

In dankbarer Liebe
der Deinige
F Nietzsche

Meine Schwester und der Rektor Overbeck grüßen herzlich.

Endlich mein lieber Freund, sollst Du etwas von mir auf geradem Wege hören! Die Wellen giengen inzwischen über mein Haupt und der Winter nahm einen wahrhaft unheimlichen und schrecklichen Charakter für mich an. Nun bin ich aber vier Wochen am Genfersee, in der Nähe des Schlosses Chillon, bei Schnee Regen Sturm und Sonnenschein herumgelaufen und habe mich selbst dabei wieder gefunden. Das heißt nämlich das Vertrauen auf meine Ziele, das Verpflichtetsein auf meine Aufgaben und den Muth der Gesundheit. Schwimmen wir also weiter gegen den Strom; mitunter wird die Seele matt und da wirft wohl die Welle einen bei Seite und der ganze Körper kracht. Ich weiß nie, wo ich eigentlich mehr krank bin, wenn ich einmal krank bin, ob als Maschine oder als Maschinist.

Zuletzt war ich eine Woche in Genf, entdeckte dort einen wahren Freund in der schweren Bedeutung des Wortes (Hugo von Senger Generaldirektor des Genfer Orchesters) und machte bedeutende Erfahrungen. Ich fand zurückkehrend Dein Programm und ersah daraus den umfänglichen Charakter Deiner Thätigkeit und die angesehene Lehrerstellung, welche Du dort einnimmst. Dies ist Dein Chillon und Dein Genf, das sehe ich wohl ein, ich hoffe von Herzen, daß Du als höchsten Gewinn die Gesundheit der Seele davontragen mögest.

Ich verehre, sobald ich mir wiedergegeben bin, nur Eins stündlich und täglich, die moralische Befreiung und Insubordination und hasse alles Matt- und Skeptischwerden. Durch die tägliche Noth sich und andre höher heben, mit der Idee der Reinheit vor den Augen, immer als ein excelsior — so wünsche ich mein und meiner Freunde Leben.

In herzlicher Liebe der
Deine
F Nietzsche

Hochverehrtes Fräulein

Sie sind grossmüthig genug, mir zu verzeihen, ich fühle es aus der Milde Ihres Briefe heraus, die ich wahrhaftig nicht verdient hatte. Ich habe so viel im Gedenken an meine grausame gewaltsame Handlungsweise gelitten, dass ich für diese Milde Ihnen nicht genug dankbar sein kann. Ich will nichts erklären und weiss mich nicht zu rechtfertigen. Nur hätte ich den letzten Wunsch auszusprechen, dass Sie, wenn Sie einmal meinen Namen lesen oder mich selber wiedersehen sollten, nicht nur an den Schrecken denken möchten, den ich Ihnen eingeflösst habe; ich bitte Sie unter allen Umständen daran zu glauben, dass ich gerne gut machen möchte, was ich böse gemacht habe.

In Verehrung der Ihrige
Friedrich Nietzsche

Verehrteste Freundin, ich weiss wirklich nicht, wie ich Ihnen für das in Ihrem Briefe Ausgesprochne und Angebotne danken soll; später will ich Ihnen sagen, wie zur rechten Zeit dies Wort von Ihnen gesprochen wurde und wie gefährlich mein Zustand ohne dieses Wort geworden sein würde: heute melde ich Ihnen nur: dass ich kommen werde, um in Fano mit Ihnen zusammen ein Jahr zu leben. Ich sprach mit dem Präsidenten der hiesigen Universitäts-Curatel über die Möglichkeit eines Urlaubs vom October 1876—7; die definitive Beantwortung meiner Anfrage kann erst in 14 Tagen gegeben werden, aber dass man mir die volle Freiheit dazu geben wird, steht völlig sicher: darauf dürfen Sie sich verlassen!

Wahrhaftig, mit Niemandem möchte ich jetzt so gern ein Jahr als mit Ihnen zubringen — das dürfen Sie im wörtlichsten Sinne nehmen! Wollte ich es Ihnen genauer sagen warum — so würden Sie sehen, wie hoch ich Sie liebe und ehre!

Unserem Freunde Brenner weiss ich gar kein besseres Loos zu wünschen als in den Schutz Ihrer Mutterliebe zu kommen. Ich will mich bemühen, ihm auch meinerseits ein wenig von Nutzen zu sein, ich habe mancherlei erfahren und manches Gute vor mir; vielleicht dass er aus Rückblick und Vorblick etwas für sich selber entnehmen kann. Übrigens will ich gern ihm philologische Anleitung geben, falls er sie wünschen sollte.

Ich dachte diese Tage fast immer an „Fanum Fortunae“: für mich soll es ein „Glückstempel“ sein!

Mein Glück wird sein, das zu thun, wozu mich eine innere Stimme treibt; sonst will ich nichts. Es ist aber freilich sehr viel, und vielleicht der unbescheidenste Anspruch auf Glück. — Sie werden einen sehr unvollkommnen Menschen in mir kennen lernen. <In Dankbarkeit und Verehrung Ihnen ergeben

Ihr Friedrich Nietzsche.>

Ihr Buch wird von mir überall hin verbreitet, Freund Overbeck las es als erstes Werk zusammen mit seiner Braut. Ich schenkte es einer Engländerin, der Frau des Hr v. Senger in Genf, meines neuen Freundes. — In diesem Buche leben Sie fort und hören nicht auf, den Menschen wahrhaft Gutes zu thun.

Wenn ich, mein lieber Herr Doktor, Ihnen erzählen müsste, was ich seit Weihnachten alles durchzumachen hatte und wie dünn das Lebensfädchen geworden war und wie ich es fast aufgegeben hatte, überhaupt noch diesen Bayreuther Sommer zu erleben — so würde ich Ihnen keine Freude und mir selbst eine unangenehme Erinnerung schaffen. Genug, es geht wieder besser, das heisst bei mir immer, hoffnungsreicher; mit der Hoffnung kommen alle alten Pläne und Vorhaben wieder, denen ich unlieber entsagen möchte als dem Leben: und mit den Plänen erscheinen dann auch die alten Genossen und Gleichgesinnten mir vor der Seele. Von Ihnen las ich neulich in Fritzschens Blatte: eine erfolgreiche Concertreise wurde berichtet, die Betheiligung an dem Altenburger Feste angezeigt. Nun glaube ich auch, dass wir uns in Bayreuth wiedersehen werden, denn ich dachte bei jener Concertreise an irgend einen Zusammenhang mit Bayreuth und werde mich wohl nicht getäuscht haben. Meine Schwester bot Ihnen eine Gelegenheit für die dritte Serie der Aufführungen, Sie nahmen nicht bestimmt an und deuteten auf Hoffnungen hin, die freilich umfänglicher waren als dass wir nicht von Herzen die Erfüllung derselben wünschen mussten. Dürften wir Sie jetzt bitten, uns einen Wink darüber zukommen zu lassen, wie es jetzt mit jenen Hoffnungen steht? Steht es gut mit ihnen, so wüssten wir schon eine passende Verwendung für das Ihnen angebotene Anrecht: namentlich würde ich gern meinem Freunde Overbeck auf diese Weise Zugang zu Bayreuth verschaffen.

Ich denke, wir dürfen über diesen Punct mit aller Freiheit zusammen reden? Also bitte, nur ein Wort, damit alles im Klaren ist!

Meine und meiner Schwester ergebenste Grüsse und Wünsche.

Mit freundschaftlichem Händedruck
der Ihrige
F Nietzsche

Wie gerne hörte ich etwas von Dir lieber Freund! Aber ich kann mir auch denken, daß Du jetzt gar keine Lust zu Briefen hast. Es beunruhigt mich ein wenig, Deinen „Roman“ noch nicht angekündigt zu sehen, hoffentlich ist kein neuer Kobold Dir in den Weg getreten. Von mir selbst wirst Du ein paar Zeilen erhalten, haben, die ich nach meiner Rückkehr vom Genfersee an Dich schrieb (mit der Addresse nach Jena) Es geht mir recht erträglich, nur wollen die Augen ihren Dienst nicht thun. Aber Kopf und Magen sind in Ordnung, ich strenge mich aber auch nicht an und habe ein paar alte fromme Pferdchen meinen Studenten vorgeführt, die ich halb im Schlafe reiten kann. — Meine Arbeit, für die ich alle Kräfte sammle ist der Monat in Bayreuth. Um Weihnachten glaubte ich nicht daß ich ihn erleben würde. —

Ein junger Musiker, der meinetwegen auf ein paar Jahr nach Basel gekommen ist und den ich seines Talentes und seiner Seelengüte halber sehr schätze, ist mir in allen Stücken hülfreich. Nun möchte ich ihm gern in Einer Sache auch hülfreich sein: ich frage mich, wie ich es ermögliche, ihn nach Bayreuth zu bringen. Durch Wagner ist es leider, wie ich bestimmt weiß, unmöglich. Hast Du vielleicht noch über einen Cyclus von 4 Abenden zu verfügen? Ich höre, daß Du stolzer Inhaber von 2 Patronatsscheinen bist. Würdest Du vielleicht auf meine Fürsprache jenem Musiker das Anrecht darauf geben? Er heißt Köselitz und ist ein Instrumentalcomponist, der als ein Würdiger und wahrhaft Lernender unter dem Chaos der Bayreuther Festgäste sitzen würde.

Bitte nur ein Wort über diese Anfrage, mein treuer geliebter Freund.

Ich bin der Deinige
F N.

Hochgeachteter Herr Präsident,

als ich Ostern 1869 in mein hiesiges Universitäts- und Schulamt eintrat, that ich es in der Erwartung, daß ich irgendwann einmal das nachholen werde, was ich, bei dem plötzlichen Übergang von Lern- in Lehrjahre, mir hatte versagen müssen — nämlich eine größere Reise nach dem Süden zu Zwecken einer freieren wissenschaftlichen Ausbildung zu machen. Verschiedne persönliche Gründe bestimmen mich, den Wunsch auszusprechen, daß mir gerade in diesem Jahre (von Mitte Oktober an) die Erlaubniß zu dieser Reise ertheilt werde; ich hebe von diesen Gründen nur den Einen hervor, daß ich in den letzten 7 Jahren zunehmend kränklicher geworden bin, daß ich manche schwere Zeiten durchzumachen hatte und mich namentlich letzten Winter in einem, wie mir scheint, gefährlichen Gesundheitszustande befunden habe.

Ich bitte Sie nun, hochgeehrter Herr Präsident, einer löblichen Curatel meine Bitte zur Erwägung vorzulegen

es möge mir von Herbst 1876 an ein längerer, mindestens einjähriger Urlaub gewährt werden.

Für die Zeit meiner Abwesenheit verzichte ich, wie sich dies von selbst versteht, völlig auf den mir bisher zukommenden Gehalt.

Mit ausgezeichneter Hochachtung
Dr Friedrich Nietzsche
Prof. o. p.

An einem solchen Tage, wie Ihr Geburtstag ist, höchst verehrter Mann, hat eigentlich nur die allerpersönlichste Äußerung ein Recht; denn jeder hat etwas durch Sie erlebt, das ihn ganz allein, in seinem tiefsten Innern, angeht. Solche Erlebnisse kann man nicht addiren, und der Glückwunsch im Namen vieler würde heute weniger sein als das bescheidenste Wort des Einzelnen.

Es sind ziemlich genau sieben Jahre her, daß ich Ihnen in Tribschen meinen ersten Besuch machte, und ich weiß Ihnen zu Ihrem Geburtstage nicht mehr zu sagen, als daß ich auch, seit jener Zeit, im Mai jedes Jahres meinen geistigen Geburtstag feiere. Denn seitdem leben Sie in mir und wirken unaufhörlich als ein ganz neuer Tropfen Bluthes, den ich früher gewiß nicht in mir hatte. Dieses Element, das aus Ihnen seinen Ursprung hat, treibt, beschämt, ermuthigt, stachelt mich und hat mir keine Ruhe mehr gelassen, sodaß ich beinahe Lust haben könnte, Ihnen wegen dieser ewigen Beunruhigung zu zürnen, wenn ich nicht ganz bestimmt fühlte, daß diese Unruhe mich gerade zum Freier- und Besserwerden unaufhörlich antreibt. So muß ich dem, welcher Sie erregte, mit dem allertiefsten Gefühle des Dankes dankbar sein; und meine schönsten Hoffnungen, die ich auf die Ereignisse dieses Sommers setze, sind die, daß viele in einer ähnlichen Weise durch Sie und Ihr Werk in jene Unruhe versetzt werden und dadurch an der Größe Ihres Wesens und Lebensganges einen Antheil bekommen.

Daß dies geschehen möge, das ist heute mein einziger Glückwunsch für Sie (wo gebe es sonst das Glück, das man Ihnen wünschen könnte?) nehmen Sie ihn freundlich an aus dem Munde

Ihres wahrhaft getreuen
Friedrich Nietzsche.

Fr<au> Wagner

Buch Meysenbug

Schilling Hr v Senger.

Manzoni Sterne

Mainländer.

Gr<äfin> Agoult!

Köselitz.

Ehrlich

Miss Zimmern.

Baumgartner-Übersetzung.

Rohde’s Roman.

Da wollen wir uns denn herzlich mit einander freuen, daß Dein Werk fertig ist, mein geliebter Freund; ich hatte immer meine Besorgnisse, denn ich ahnte daß es ein μέγα βιβλίον werde und wußte, daß es bisher schon in mancher Beziehung ein μέγα κακὸν gewesen war. Nun ist es da, überdies in ein schönes Fellchen gehüllt und prangt und ergötzt mich. Es enttäuschte mich gleich in einer sehr angenehmen Weise, denn ich hatte mich ein wenig davor gefürchtet, als ob meine geringe philologische Weisheit auf diesem entlegenen Gebiete sich als völlige Thorheit entpuppen werde. Nun merke ich schon so viel, daß ich sehr viel Nutzen von Deinen Ergebnissen (den allgemeinen, wie den gelegentlichen) haben werde und daß ich auch im Zusammenhang über die Griechen genug gedacht habe, um dieses Buch gar nicht mehr entbehren zu können. Ebenso wird es J. Burckhardt gehen, dem ich davon erzählte (ich bin jetzt täglich mit ihm zusammen, im vertrautesten Verkehre) Ich hebe von dem, was ich bis jetzt gelesen, ein paar Sachen hervor, die mir gleich so gut „wie Baumöl“ eingingen, z. B. wie sich Roman und Novelle gegen einander abheben. Dann S. 56f. über die charakterologischen Studien der Peripatetiker, dann S. 18 (mit der morale di solitari) Ein sehr belehrender Abschnitt 4 auf p. 22 ss; dann p. 67 weibliche Leser p. 121 über die Art von wirklicher Popularität der alexandrinischen Dichter, dann p. 142 (mit Anmerk.) sehr schön über die elegische Erzählungskunst. Aufgefallen ist mir, daß Du von den päderastischen Verhältnissen so wenig sagst: und doch ist das Idealisiren des Eros und das reinere und sehnsüchtigere Empfinden der Liebespassion bei den Griechen zuerst auf diesem Boden gewachsen und wie mir scheint, von da aus auf die geschlechtliche Liebe erst übertragen worden, während es ihre (der geschlechtl<ichen> Liebe) zartere und höhere Entwicklung früher geradezu hinderte. Daß die Griechen der älteren Zeit die Männererziehung auf jene Passion gegründet haben und so lange sie diese ältere Erziehung hatten, von der Geschlechtsliebe im Ganzen mißgünstig gedacht haben, ist toll genug, scheint mir aber wahr zu sein. Auf Seite 70 und 71, glaubte ich, Du würdest an diese Dinge erinnern müssen. Der Eros, als πάθος der καλῶς σχολάζοντες, in der besten Zeit ist der päderastische: Die Meinung über den Eros, die Du „einigermaßen verstiegen“ nennst, nach der das Aphrodisische am Eros nicht wesentlich, sondern nur gelegentlich und accidentiell ist, die Hauptsache eben φιλία ist, kommt mir nicht so ungriechisch vor. — Aber es scheint mir daß Du mit Absicht die ganze Region gemieden hast; auch J. Burckhardt redet im Colleg nie davon. — Vielleicht übrigens finde ich beim Weiterlesen Deines Buches auch hierüber Winke, ich bin noch nicht weit gekommen: meine Augen sind so schlimm. Du hast viel Sorgfalt auf die Darstellung verwendet; aber ich möchte Dich, den eigentlichen Rohde noch mehr durchhören, selbst mit der Einbuße, daß der Stil nicht so gefeilt wäre; wie ich an dem Overbeckschen Stil meine persönliche Freude habe, trotz allem „Obwohl“. Etwas Schweres, beiläufig gesagt, liegt in der von Dir häufig gebrauchten Zusammenstellung längerer Adjektiva mit Participien zb. „sprudelnd fruchtbares Talent“ „künstlich vermittelndes Verfahren“ „leichtfertig gewandte Arbeit“ „mühsam sorgfältiges Verfahren“ (p. 127)

Doch sollte ich über solche Dinge den Mund halten. Aber eine große Verwunderung, mit Maulaufsperren verknüpft, muß ich noch los werden: was bist Du doch für ein sonderbarer Mensch! In diesen letzten Jahren, so wie sie für Dich leider waren, gerade dies Buch auszuarbeiten — das geht ganz eigentlich über meine Fassungskraft! (beiläufig, auch über mein Talent, zu jeder Zeit: so etwas könnte ich nicht, wenn ich es auch können wollte) Der philologische Dämon steckt Dir so im Leibe, daß ich mitunter vor seinem Wüthen (in Scharfsinn und unbändiger Gelehrsamkeit) ordentlich schaudere. Ich weiß keinen Menschen, dem ich so etwas zutraute: und daß dieser Erzphilolog dabei noch ein Erzmensch und zwar mein Erzfreund ist, das ist wahrlich ein αἴνιγμα δύσλυπου, aber davon abgesehn „eine gute Gabe Gottes!“

Lebe wohl mein getreuer Freund.

Mit dem Musico Köselitz wollen wir’s auf eine andre Weise noch durchsetzen. Overbeck schreibt in diesen Tagen.

Für alle Deine Nachrichten, geliebter Freund, den besten Dank; sie haben mich bei gutem Befinden angetroffen, es scheint wirklich, dass die Unheimlichkeit des winterlichen Zustandes wie ein Gespenst vorübergegangen ist, es ist jetzt wieder heimlich bei mir.

Das Wort, mit seinem Doppelsinn, erinnert mich daran, dass ich etwas ausplaudern kann, das im übrigen noch Geheimniss ist (und einstweilen bleiben soll): dass ich vorhabe, von October an auf ein Jahr nach Italien zu gehen, einer Einladung der besten Freundin der Welt, Frl v. Meysenbug folgend. Noch habe ich nicht die definitive Erlaubniss der Behörden dazu, aber sie wird mir wahrscheinlich zu Theil werden, zumal ich aus freien Stücken (um ein so kleines Gemeinwesen nicht zu belasten) auf meinen ganzen Gehalt für diese Zeitdauer verzichtet habe. Freiheit! Du glaubst nicht, wie voll ich immer die Lungen nehme, wenn ich daran denke! Wir werden in grösster Einfachheit in Fano (am adriat. Meere) leben. Das ist meine Neuigkeit. — Alle meine Hoffnungen und Pläne zur endlichen geistigen Befreiung und zum unermüdlichen Weitergehen sind wieder in Blüthe; das Zutrauen zu mir selber, ich meine zu meinem besseren Selbst, erfüllt mich mit Muth. Selbst der Zustand meiner Augen ändert nichts daran (Schiess findet sie noch schlechter als damals, ich brauche einen Schreiber, das ist die Thatsache) Collegien sind sehr gut besucht, in einem c. 20, in dem andern c. 10 und ebenso im Seminar. — Geheirathet wird nicht, zuletzt hasse ich die Beschränkung und die Einflechtung in die ganze „civilisirte“ Ordnung der Dinge so sehr, dass schwerlich irgend ein Weib freisinnig genug ist, um mir zu folgen. — Immer mehr kommen mir die griechischen Philosophen, als Vorbilder der zu erreichenden Lebensweise, vor die Augen. Ich lese die Memorabilien des Xenophon mit tiefstem persönlichen Interesse. — Die Philologen finden sie tödtlich langweilig, Du siehst, wie wenig ich Philologe bin. —

Rohde’s „Roman“ ist da — sehr lesenswerth auch für Dich, übrigens ein Zeugniss der tollsten Art für die guten und seltnen Eigenschaften des Autors. Gestern schrieb mir Wagner einen längeren Brief, zum Stolz- und Glücklichmachen, so weit er mich betrifft.

Der arme arme Rau! — Wir sollen alle an den Unwerth des Lebens bei Zeiten glauben lernen, jeder bekommt seine Art von tödtlicher Wunde. Ich sinne, wie ich ihm eine kleine Freude machen kann, zum Zeichen meines grossen Mitleides.

Ich höre mit Bedauern, dass Overbeck gerade um die zweite Serie der Festspiele Dich gebeten hat. Das passte schwerlich in Deine Absichten hinein. Aber in irgend welchen Dingen ist man immer zuletzt unfrei und muss sich damit trösten, das Vernünftige gewollt zu haben. — Meine Schwester hat Dr. Fuchs für die dritte Serie eingeladen, schon vor lange; er wäre richtig, wie sich jetzt ergiebt, ohne diese Beihülfe, gar nicht hingekommen. —

Der neue Emerson ist etwas alt geworden, kommt es Dir nicht auch so vor? Die früheren Essays sind viel reicher, jetzt wiederholt er sich, und schliesslich ist er mir gar zu sehr in das Leben verliebt. —

Lebe wohl, behalte mich lieb,
ich bin Dein
alter Getreuer
F N.

nebst Overbecks und meiner Schwester herzlichen Grüssen.

Geht es an, so vergiss den trefflichen Musicum Köselitz nicht.

Herrn H. Köselitz
grüsst

Dr. Friedrich Nietzsche
o. ö. Professor der Philologie

Basel.

Können Sie, werthester Herr, ein wenig zu mir kommen? Ich bin unwohl.

Geehrtester Herr Verleger

die schnelle Förderung des Druckes verdient allen meinen Dank: es soll nun auch an mir nicht fehlen, soweit die Besorgung der Correctur in meiner Hand liegt. Heute Abend ist der erste Correcturbogen an Naumann nach Leipzig abgegangen.

Gegen Ihre geehrten Vorschläge habe ich nichts oder wenig einzuwenden. Wenn Sie Ihren Vortheil bei dem zweiten Vorschlage (1500 Ex.) finden, so bin ich gerne bereit, zu ihm meine Zustimmung zu geben.

Das Honorar anbelangend, so will ich nicht verschweigen, dass ich ein höheres Anerbieten erwartet hatte; doch sind das geschäftliche Dinge, von denen man in solcher Entfernung nicht reden soll und kann. Für spätere Fälle behalte ich mir eine persönliche Verständigung vor. Diesmal soll es bei dem Vorschlage verbleiben, doch füge ich noch zwei kleine Bedingungen hinzu, mit denen ich, wie ich meine, Sie nicht wesentlich beschwere

1. es werden fünf von den mir zukommenden Freiexemplaren auf besonders schönem und starkem Papiere hergestellt (als Festexemplare)

2. Sie übernehmen die Besorgung der Freiexemplare an ihre Addressen welche ich Ihnen mittheilen werde, und zwar unter Kreuzband und franco.

Sind Sie mit mir zufrieden?
Ich bin
Ihr ergebenster
Prof. Fr Nietzsche.

Geehrtester Herr, ich schicke heute an Naumann die Fortsetzung des Manuscriptes. Eine gute Stimmung gab mir den Muth ein, den ursprünglichen Plan zu Ende durchzuführen.

Ergebenst der Ihrige
F.N.

Geehrtester Herr Verleger

meine Schrift wird, ziemlich genauen Berechnungen zufolge, c. 96 Seiten lang werden: der letzte Correcturbogen kann, wie ich meine, Dienstag schon bei mir sein, und so sind denn alle Vorbereitungen zur Geburt getroffen. —

Auf der letzten Seite soll die Bemerkung über das Übersetzungsrecht ihre Stelle finden, also auf S. 96 oder 98. —

Heute bekommen Sie die Addressen; in der nächsten Woche werde ich Ihnen noch einen Brief an R. Wagner übersenden, welcher zugleich mit seinem Exemplare (mit ihm zusammengepackt) nach Bayreuth abgehen soll.

Nun habe ich noch ein Anliegen: ich will Herrn Professor Overbeck ein kleines Geschenk machen, und dies soll in den Lisztschen Bearbeitungen der Beethovenschen Symphonien bestehen: diese sind bei Breitkopf und Härtel erschienen, leider aber greulich theuer. Können Sie mir dieselben vielleicht zu einem billigeren Preise beschaffen? Ich würde Ihnen für diese Gefälligkeit aufrichtigen Dank wissen. Der genaue Titel ist:

Symphonies de Beethoven.

Partition de Piano

par

F. Liszt.

1—9. Leipzig Breitkopf & Härtel.

Sie können die Kosten sofort von meinem Honorare abziehn. (Ein musikal. Antiquar in Heilbronn offerirt sie für 12 Thaler: können Sie einen ähnlichen Preis erhalten?)

Kommen Sie nicht nach Bayreuth? Ich hatte darauf gehofft. — Was lohnt denn diess Leben, wenn man sich solche Dinge entgehen lässt? —

Leben Sie wohl, werthester Herr.
Ich bin der Ihrige
F. Nietzsche.

1 

Herrn Richard Wagner 

}

Bayreuth zwei Fest-
exemplare

2 

Frau Cosima Wagner

3 

Hr. Baron von Gersdorff

Landwirtschaftliche Academie Hohenheim bei Stuttgart

4 

Hr. Bildhauer Rau

per addr. Hr. Baron v. Gersdorff in Hohenheim bei Stuttgart

5 

Hr. Professor Dr. Erwin Rohde

in Jena

6 

Hr. Dr. Paul Rée in

Stibbe bei Tütz Rgb. 

Marienwerder

Westpreußen

7 

Fräulein M. von Meysenbug

}

Beide in ein Packet
an Frl. v. M.

8 

Madame Olga Monod

addresirt per addr. Frau Cosima Wagner Bayreuth

9 

Hr. Dr. Heinrich Romundt

Lehrer am Gymnasium Oldenburg Großherzogthum Oldenburg

10 

Fräulein Mathilde Maier

Mainz Karthäuserstraße

11 

Hr. Dr. Kretzer in Godesberg bei Bonn

12 

Frau Pastor Nietzsche in Naumburg an der Saale Weingarten 355

13 

Hr. Dr. Fuchs in Hirschberg Provinz Schlesien

14 

Frau Geheimräthin Ritschl

Leipzig Lehmanns Garten N. 4

15 

Hr. Assessor Gustav Krug

Königliche Eisenbahncommission Düsseldorf

16 

Mr. Hugo de Senger, Directeur générale de l’orchestre de la ville de Genêve / à Genêve

17 

Mr. Edouard Schuré 704 rue d’Assas à Paris

18 

Mr. le professeur Dr. Charles Hillebrand Firenze

Lung’ Areo Nuovo. 36.

19 

Frau Marie Baumgartner

}

Beide Bü-
cher in ein

20 

Hr. Adolf Baumgartner stud. phil.

Packet an Fr. M. B. addressirt Lörrach Großherzog-
thum Baden

21 

Hr. Hofrath Professor Dr. Oswald Marbach

in Leipzig.

Oben auf dem Titelblatt von jedem dieser Exempl. der Name des Addressaten und die Bemerkung, daß ich das Buch schicke. —

Für mich (resp. für meine Baseler Bedürfnisse) erbitte ich dann noch 9 Exemplare, darunter die drei übrigen Festexemplare.

Die Sendung an mich und ebenso die an R. W. nach Bayreuth kann natürlich nicht per Kreuzband gemacht werden: wohl aber alle übrigen Sendungen.

Geliebter Freund, ich beantworte Deinen mich herzlich erfreuenden und bewegenden Brief mit einigen Zeilen praktischer Angelegenheiten: denn es geht mir wieder, seit 3—4 Wochen miserabel, und ich muss sehen, mich bis und vor allem durch Bayreuth durchzuschlagen. — Von October an gehe ich nach Italien, man gab mir, anständigst und achtungsvoll, einen Urlaub auf Ein Jahr. —

Nach Wagner’s Erklärung im musik. Wochenblatt ist der Zutritt zu den Proben Niemandem vergönnt. Die Zeitungen bringen dazu die Erklärung, dass der König von Baiern sich die Generalprobe vorbehalten habe, als einziger Gast derselben. — Ich komme den 10 August nach Bayreuth und muss die letzten Tage desselben Monats wieder nach Basel, des Pädagogiums wegen. — Es ist nur nöthig, seinen Patronatsschein zur Auswechslung gegen 12 Karten an Banquier Feustel zu schicken: aber sofort nöthig! — Für Köselitz ist gesorgt. — Auch mein trefflicher Schüler Brenner kommt hin. —

In einer Woche wirst Du meine Schrift bekommen. Sie sollte Euch guten Freunde überraschen: aber die voreiligen Buchhändler verderben einem jede kleine Freude.

Zur Schrift selber kein Wort, höchstens ein Aufathmen. — Es ging in diesem Jahre Deinem Freunde gar zu elend. Mein Glück ist gross, dass ich doch den Himmel einigemale blau gesehn habe.

Bleiben wir nur tapfer.
Immer der Deine
F N.

Meine Schwester und Overbeck
grüssen herzlich.

Mein Verl<eger> Hr. Schm<eitzner> hat den Auftrag Ihnen und dem Meister die zwei Festexemplare meiner neuesten Schrift zu überreichen. Sie werden aus ihr ersehen daß ich es nicht aushielt, mich so einsam aus der Ferne her auf das Große, Ungeheure dieses Sommers vorzubereiten; daß ich meine Freude mittheilen mußte. Wenn ich nur hoffen dürfte, hier und da einen Klang Ihrer Freude errathen und mit ausgedrückt zu haben! Ich wüßte nichts Schöneres mir zu wünschen.

Möchte es mir gelungen sein, in dieser Schrift hier und da etwas zu sagen, was Ihnen und mir gemeinsam ist.

Sie wissen es sicherlich, mit welcher Gesinnung alle Bayreuther Freunde jetzt an Sie denken: wer von uns muß nicht wünschen, Ihnen in diesem Sommer auf irgend welche Weise seine allergrößte Dankbarkeit zu erkennen <zu> geben? Nehmen Sie von meiner Seite deshalb gütig den Versuch auf, den ich heute wage Ihnen eine kleine Freude zu machen dadurch daß ich Ihnen nun die zwei Festexemplare meiner neuesten Schrift übersende. Zum Lesen derselben werden Sie die unendlich Sorgende und Beschäftigte aber wohl erst nach diesem Sommer Zeit und Lust haben: das setze ich voraus und danke Ihnen, wenn Sie dieser meiner Voraussetzung glauben.

Mein Verleger hat den Auftrag, Ihnen und Ihrer Frau Gem<ahlin> die zwei Festexemplare meiner neuesten Schrift zu überreichen. Mir fällt gar nichts ein, was ich hier, bevorwortend und befürwortend, zu Gunsten derselben sagen soll. Denn immer überkommt mich ein Schauder, wenn ich bedenke, was ich gewagt habe: es ist als ob ich wieder einmal mich selber aufs Spiel gesetzt hätte. Ich bitte Sie auf das Herzlichste: lassen Sie geschehen sein was geschehen ist und gewähren Sie einem, der sich nicht geschont hat, Ihr Mitleid und Ihr Schweigen.

Diesmal bleibt mir nichts übrig als Sie zu bitten: lesen Sie diese Schrift als ob sie nicht von Ihnen handelte und als ob sie nicht von mir wäre. Eigentlich ist über die Schrift in der von mir gewagten Art unter Lebenden nicht gut zu reden: es ist etwas für die Unterwelt.

Wenn ich auf ein im Ganzen gequältes Jahr zurücksehe, so kommt es mir so vor als ob ich wirklich alle guten Stunden desselben auf das Ausdenken und Ausarbeiten dieser Schrift gewendet hätte: heute ist es mein Stolz, auch diesem Zeitraume noch eine Frucht abgewonnen zu haben. Viell<eicht> wäre das trotz allem guten Willen nicht möglich gewesen, wenn ich nicht seit meinem 14t Lebensjahre die Dinge mit mir herumgetragen hätte von denen ich diesmal zu reden gewagt habe.

Denke ich an das zurück, was ich diesmal gewagt habe, so schließe ich die Augen und ein Grausen überkommt mich hinterdrein. Es ist fast als ob ich mich selber aufs Spiel gesetzt hätte.

So bin ich denn mit einer Schrift fertig geworden, welche Ihren Namen trägt: denke ich daran zurück, was ich diesmal gewagt habe, so möchte ich am liebsten die Augen zu machen; ein Schauder überkommt mich hinterdrein. Ich weiß gar nicht, worum ich Sie bitten soll: nur lassen Sie geschehen sein, was geschehen ist.

Sie müssen in dieser Sache Einiges über sich ergehen lassen, ohne zu zucken: darunter auch das, was hiermit geschieht:

Hier, geliebtester Meister, ist eine Art von Bayreuther Festpredigt. Ich habe den Mund nicht halten können und Mehreres heraussagen müssen. Denen, welche sich jetzt freuen, werde ich die Freude gewiß vermehrt haben — das ist heute mein Stolz und mein Vertrauen. Wie Sie selber diese Bekenntnisse aufnehmen werden, kann ich diesmal gar nicht errathen.

Meine Schriftstellerei bringt für mich die unangenehme Folge mit sich daß jedesmal, wenn ich eine Schrift veröffentlicht habe irgend etwas in meinen persönlichen Verhältnissen in Frage gestellt wird und erst wieder, mit einem Aufwand von Humanität, eingerenkt werden muß. In wiefern ich dies heute ganz besonders empfinde, mag ich gar nicht deutlicher aussprechen. Überlege ich, was ich diesmal gewagt habe, so wird mir hinterdrein schwindlig und befangen zu Muthe und es will mir wie dem Reiter auf dem Bodensee ergehen.

Wenn ich nur um ein weniges anders über Sie dächte, so würde <ich> diese Schrift nicht veröffentlicht haben. Aber Sie haben mir einmal, in Ihrem allerersten Briefe an mich, etwas vom Glauben an die deutsche Freiheit gesagt: an diesen Glauben wende ich mich heute: wie ich auch nur aus ihm den Muth finden konnte, das zu thun was ich gethan habe.

Mit ganzem, vollen Herzen Ihnen zugehörig

Fr. N.

Hochverehrte Frau!

Sie wissen es sicherlich, mit welcher Gesinnung alle Bayreuther Freunde an Sie denken. Wer von uns muß nicht wünschen, Ihnen in diesem Sommer auf irgend welche Weise seine allergrößte Dankbarkeit zu erkennen zu geben! Nehmen Sie deshalb gütig von meiner Seite den Versuch auf, den ich heute wage, Ihnen eine Freude zu machen: dadurch daß ich Ihnen eins der zwei Festexemplare meiner neuesten Schrift übersende. Sie werden aus ihr ersehen, daß ich es nicht aushielt, mich so einsam, aus der Ferne, auf das Große Ungeheure dieses Sommers vorzubereiten, daß ich meine Freude mittheilen mußte. — Wenn ich nur hoffen dürfte, hier und da einen Klang Ihrer Freude errathen und mit ausgedrückt zu haben! — Ich wüßte nichts Schöneres mir zu wünschen.

Treu und tief ergeben
der Ihrige
Friedrich Nietzsche

Verehrte Frau

mein Verleger hat den Auftrag Ihnen ein Exemplar meiner neuesten Schrift zu überreichen: was, wie ich annehme, heute oder morgen geschieht.

Sie haben an meinem vorletzten Erzeugniss einen so liebevollen andauernden und aufopfernden Antheil genommen, dass Sie sich gewiss heute mit mir von Herzen freuen werden. So ist denn auch dem Baume dieses im Ganzen so bösen Jahres eine Frucht abgeschüttelt worden!

Treu ergeben Ihr
Dr F. Nietzsche

Hochgeschätzter Herr Verleger,

haben Sie vielen Dank! — Alles ist bei mir angelangt, und Alles hat mir eine herzliche Freude gemacht.

Die Ausstattung der Festexemplare ist verschwenderisch schön. Auch die zierliche Aufsteckung der Gold-garnitur soll nicht vergessen sein.

Die Ausgabe der Beethov. Symph. ist dieselbe, welche ich suchte: nur hatte ich einen drei mal höheren Preis im Sinne.

Der Druck ist correct und sauber und macht Hrn Naumann alle Ehre. —

Mein Befinden ist wieder seit Wochen schlecht. Im Herbst gehe ich auf ein Jahr nach dem Süden: ich nehme meine Pläne dahin mit und bringe hoffentlich die Gesundheit zu ihrer überschwierigen Durchführung mit von dort zurück.

Inzwischen, geehrtester
Herr, leben Sie wohl!
Mit Hochachtung
der Ihrige
Dr F. Nietzsche

Am Dienstag kam bereits ein Telegramm aus Bayreuth an.

Lieber Herr Doctor,

schönste Grüße von mir und nichts Weiteres! Denn Sie werden mich jedenfalls in Bayreuth finden, zu welchem der drei Cyclen Sie auch kommen wollen. Vielleicht findet sich dort auch die Stunde zu einer persönlicheren Besprechung. Sie sehen, ich drücke mich vorsichtig aus, denn ich bin dort nicht so sehr mein eigner Herr als anderswo. Alle meine Freunde der nächsten Art kommen dorthin, und viele der entfernteren. An Anknüpfungen zur „Gesellenschaft“ wird es Ihnen also nicht fehlen.

Es ist schön und recht, daß Sie kommen!

Ihr ergebenster
Dr. F. Nietzsche.

Sei es zum Guten, lieber getreuer Freund, was Du mir da meldest, zum wahrhaft Guten: das wünsche ich Dir aus ganzem vollen Herzen. So willst Du denn im Jahre des Heils 1876 Dein Nest bauen, wie unser Overbeck, und ich meine, Ihr werdet mir dadurch dass Ihr glücklicher werdet, nicht abhanden kommen. Ja, ich werde ruhiger an Dich denken können: wenn ich Dir auch in diesem Schritte vielleicht nicht folgen sollte. Denn Du hattest die ganz vertrauende Seele so nöthig und hast sie und damit Dich selbst auf einer höheren Stufe gefunden. Mir geht es anders, der Himmel weiss es oder weiss es nicht. Mir scheint das alles nicht so nöthig — seltne Tage ausgenommen. —

Vielleicht habe ich da eine böse Lücke in mir. Mein Verlangen und meine Noth ist anders: ich weiss kaum es zu sagen und zu erklären.

Diese Nacht fiel’s mir ein einen Vers daraus zu machen; ich bin kein Dichter, aber Du wirst mich schon verstehen.

Es geht ein Wandrer durch die Nacht

Mit gutem Schritt;

Und krummes Thal und lange Höhn —

Er nimmt sie mit.

Die Nacht ist schön —

Er schreitet zu und steht nicht still,

Weiß nicht, wohin sein Weg noch will.

Da singt ein Vogel durch die Nacht. —

— „Ach Vogel, was hast Du gemacht?

Was hemmst Du meinen Sinn und Fuß

Und gießest süßen Herz-verdruß

Auf mich, daß ich nun stehen muß

Und lauschen muß,

Zu deuten Deinen Ton und Gruß?“

Der gute Vogel schweigt und spricht:

„Nein, Wandrer, nein! Dich grüß ich nicht

Mit dem Getön!

Ich singe, weil die Nacht so schön:

Doch Du sollst immer weiter gehn

Und nimmermehr mein Lied verstehn!

Geh nur von dann’ —

Und klingt Dein Schritt von fern nur an,

Heb’ ich mein Nachtlied wieder an,

So gut ich kann.

Leb wohl, Du armer Wandersmann!“

So geredet zu mir, Nachts nach der Ankunft Deines Briefs.

F N.

Nebst den allerherzlichsten Glückwünschen meiner Schwester.

Liebster guter Freund, Du hast mich sehr ergriffen durch Deinen Brief, ich danke Dir von ganzem Herzen. Du weisst wirklich besser als irgend einer, wie mir zu Muthe ist. — Das Buch hat sich legitimirt, ich denke mit grosser Ruhe daran. W<agner> schrieb „Freund! Ihr Buch ist ungeheuer! Wo haben Sie nur die Erfahrung von mir her? usw“. Auch Frau Wagner und Jakob Burckhardt haben Zeugniss abgelegt. —

Und Rohde’s Verlobung? Ja es giebt Wunderbares zwischen Himmel und Erde! „Das Gute siege“, sagt Aeschylus. —

Unverschämte Bedingungen von Bayreuth aus haben mich genöthigt, meine Wohnung dort zu kündigen. Kann ich die eine Woche, wo Du ein Zimmer frei hast, bei Dir wohnen?

Ich gratulire Dir zum Overbeckschen Kunstwerk, an dem ich eine Freude gehabt habe, wie ich sie mir kaum zutraute. Durch Geist, Witz und Zartheit des Gedankens hast Du alles, was Overbeck sonst bekommen hat, aus dem Felde geschlagen, davon bin ich überzeugt. Es ist eine ganz vornehme Schenkung, eine Art Adelsdiplom der Freundschaft.

Lebe wohl, Getreuester!
F N.

Gesundheit von Tag zu Tag jammervoll! Was soll’s nur werden! — Sonst wunschlos, wahnlos! —

Liebe gute Schwester,

fast habe ich’s bereut! Denn bis jetzt war’s jämmerlich. Von Sonntag Mittag bis Montag Nacht Kopfschmerzen, heute Abspannung, ich kann die Feder gar nicht führen.

Montag war ich in der Probe, es gefiel mir gar nicht und ich mußte hinaus. Mit Giessel’s ist alles geordnet. Ich bin eingezogen, verlebe aber den Tag bei Frl. v. Meysenbug, die einen schönen kühlen Garten hat. Da esse ich auch zu Mittag, bis Du kommst und unsre Haushaltung einrichtest. Die Tochter der Katharine ist bereit.

Hier ist es unsinnig schwül. Eben ein Gewitter. — Anbei der Brief. Der gute Feustel ist höchst achtbar — anständig.

Nie war ich auf einer Reise schöner besorgt als diesmal, die Lebensmittel musterhaft. Nachts in Heidelberg, es ging nicht weiter.

Sende mir die Briefe mit der Adresse von Frl. v Meysenbug.

Herzliche Grüße von Olga und Frl. v. Meysenbug. Alle erwarten Dich sehr.

Tummle Dich, tummle Dich
gut<es> Lama!

Dein F.

Meine gute liebe Schwester, nun geht es besser, seit drei Tagen habe ich an meinem Befinden nichts mehr auszusetzen: dafür lebe ich auch bei Frl. v Meysenbug, bin von früh an im Garten, trinke Milch, bade im Fluss und esse so wie es mir wohlthut. Inzwischen habe ich die ganze Götterdämmerung gesehn und gehört, es ist gut sich daran zu gewöhnen, jetzt bin ich in meinem Elemente.

Meine Sachen liegen ausgepackt in der Giesselschen Wohnung. In einigen Tagen will ich in diese übersiedeln.

Beiläufig (aber nicht mittheilbar!): für den zweiten Cyclus sind noch nicht die Hälfte, für den dritten kaum ein Drittel der Plätze verkauft. Du siehst, wozu ich mich also nicht entschliessen werde.

Heute Abend kommt der König. Er hat über meine Schrift telegraphirt, dass sie ihn entzückt habe. — Ebenfalls kommen heute Schuré’s. Wagner’s und die Kinder haben sehr nach Dir gefragt.

Mit der italiän. Reise richtet sich alles so ein, dass es schöner als meine Wünsche werden könnte. Meer und Wald und bei Neapel — vielleicht läuft es darauf hinaus. Man muss nur hoffen. Meine Gesundheit nimmt einen so guten Anlauf, ich bin viel heiterer.

Halten wir ja an Arlesheim fest, es ist der einzige Ausweg, um fürderhin in Basel leben zu können.

Gestern fuhren wir zusammen nach Fantaisie. Bébé Monod trank schrecklich viel Milch.

Gesehen habe ich ausser den Verwaltungsräthen Frau von Schleinitz, Porges, Baligand, Lallas, Heckel, Richter. Ich muss mich aber sehr zusammennehmen und weise alle Einladungen, auch bei W<agner>’s zurück. W<agner> fand dass ich mich rar machte.

Der Eintritt in die Generalprobe ist immer noch nicht sicher. Aber richte Dich nur darauf ein.

Brenner geht es recht ordentlich, er gefällt mir.

Wollen Baumgartner’s nicht kommen?

Lebe wohl meine gute Lisbeth tummle dich, fein’s Lama!

Ist seit jenem ungarischen Brief nichts bei mir eingetroffen?

Dein F N.

Die Hausgenossen grüssen herzlich und denken Deiner oft.

Meine liebe Schwester,

es geht nicht mit mir, das sehe ich ein! Fortwährender Kopfschmerz, obwohl noch nicht von der schlimmsten Art, und Mattigkeit. Gestern habe ich die Walküre nur in einem dunkeln Raume mit anhören können; alles Sehen unmöglich! Ich sehne mich weg, es ist zu unsinnig wenn ich bleibe. Mir graut vor jedem dieser langen Kunst-Abende; und doch bleibe ich nicht weg.

In dieser Noth schlage ich Dir vor: besprich Dich mit Baumgartners! Biete Mutter und Sohn 8 Billete zum zweiten Aufführung’s Cyclus, alles zu 100 Thaler, an (ich kann ja meine Billete zur dritten Serie für Baumgartn. auf die zweite umschreiben lassen.) In der Giesselschen Wohnung könnt Ihr zusammen wohnen; sie ist so, wie wir sie haben, die billigste Wohnung in Bayreuth! Du solltest die sonstigen Preise hören.

Du musst diesmal auch für mich mithören und -sehen!

Eine Verständigung mit Baumgartners über die Wohnung (resp. Zahlung eines Theils der Kosten) wird leicht sein.

Ich habe es ganz satt.

Auch zur ersten Vorstellung will ich nicht da sein. Sondern irgendwo, nur nicht hier, wo es mir nichts als Qual ist.

Vielleicht schreibst Du auch ein Paar Worte an Schmeitzner und bietest ihm für die erste Vorstellung meinen Platz an. Oder jemandem anders, wem du willst. Z. B. Frau Bachofen.

Verzeih mir alle Mühe, die Du wieder mit mir hast! Ich will fort in’s Fichtelgebirge oder sonst wohin

Dein Fritz.

Telegraphire nur über Deine Ankunft an Frl. v Meysenbug

Natürlich hast Du Eintritt zur Generalprobe, das ist abgemacht.

Liebste Schwester, hoffentlich bist Du in Bayreuth und findest dort gute Menschen die für Dich sorgen, nachdem ich von dort verschwunden bin.

Ich weiss ganz genau, dass ich es dort nicht aushalten kann, ja eigentlich hätten wir es vorher wissen sollen! Denke nur wie vorsichtig ich bisher leben musste, die letzten Jahre. Ich fühle mich von dem kurzen Aufenthalte dort so ermüdet und erschöpft, ich komme gar nicht wieder recht zu mir. Einen schlimmen Tag hier gehabt, zu Bette gelegen; aber immerfort Schmerzen im Kopf, wie in gewissen Baseler Zeiten. Der Ort ist sehr gut, tiefe Waldung und Höhenluft, wie im Jura. Hier will ich bleiben, 10 Tage vielleicht, aber nicht wieder über Bayreuth zurückkehren; denn dazu wird es an Geld fehlen.

Ich ängstige mich darum, was Du nun mit der Wohnung anfängst (die ich übrigens gräßlich für mich, ja geradezu unmöglich fand, so schwül und unbequem ist sie) Ich habe Dir 100 Mark zurück gelassen und muß Dir, wenn ich nach Basel komme mehr Geld schicken; aber vielleicht ist der Plan mit Baumgartner’s gelungen. Diese mögen dann die Wohnung zahlen; und sie sollen dann die Patronatsscheine ganz umsonst haben. Thue dies alles, so wie es Dir gut scheint. Krug hat einen Schein für 100 Thl. gekauft, das erzählte mir Heckel aus Mannheim.

Also sehen wir uns in diesem Jahre vielleicht nicht wieder! Wie doch die Dinge laufen! Ich muß alle Fassung zusammen nehmen, um die grenzenlose Enttäuschung dieses Sommers zu ertragen. Auch meine Freunde werde ich nicht sehen; es ist alles jetzt für mich Gift und Schaden.

Ich bitte Dich ernstlich, Basel und Arlesheim nicht so leicht in Gedanken aufzugeben. Mir erscheint es als das einzig Mögliche.

Ich freue mich, Dich bei Frl. v. Meysenbug und ihrer Familie zu wissen. Es sind zu gute Menschen: danke ihnen in meinem Namen auf das Herzlichste. — Ich denke

Deiner mit Liebe als Dein
Bruder.

Eine Diarrhöe quält mich zu alledem.

Adresse: Klingenbrunn bei Regen, im baierischen Walde

Gasthaus zum Ludwigsstein.

Rückreise mit Schuré’s und Rée zusammen sehr angenehm. Ich war erkältet, Montag schlecht, Kopfschmerzen. R<ée> wohnt in der Nähe und isst mit mir zu Mittag und Abend, in meiner Wohnung. Alles recht gut bis jetzt geordnet. Baumg<artner> war Nachmittags da, sein Vater war der gegen Bayreuth eingenommene. Nicolas Köchlin eben gestorben.

Ich denke an Dich mit vielem vielem Danke.

Die Augen! — Das Herzlichste an Dich und an die Freunde.

Du hast doch Hr. Senger gesehn? —

Meine liebe Frau Ott,

es wurde dunkel um mich, als Sie Bayreuth verliessen, es war mir als ob jemand das Licht mir weggenommen hätte. Ich musste mich erst wiederfinden, aber das habe ich gethan, und Sie können ohne Besorgniss diesen Brief in Ihre Hand nehmen.

Wir wollen an der Reinheit des Geistes festhalten, der uns zusammenführte, wir wollen in allem Guten uns gegenseitig treu bleiben.

Ich denke mit einer solchen brüderlichen Herzlichkeit an Sie, dass ich Ihren Gemahl lieben könnte, weil er Ihr Gemahl ist; und werden Sie es glauben, dass Ihr kleiner Marcel mir zehnmal des Tages in den Sinn gekommen ist?

Wollen Sie meine ersten drei Unzeitgemässen Betrachtungen von mir haben? Sie sollen doch wissen, woran ich glaube, wofür ich lebe.

Bleiben Sie mir gut und helfen Sie mir in dem, was meine Aufgabe ist.

In reiner Gesinnung
der Ihrige
Friedrich Nietzsche.

Kann nicht schreiben! Atropin-cur der Augen! Viele Schmerzen.

Vielen Dank dem guten L. A. M. A. für den langen kurzweiligen Brief aus B<ayreuth>.

Frau Baumg<artner> hat meine Schrift über W<agner> schon zur Hälfte übersetzt. Schreib ihr doch, liebe Lisbeth.

Rée’s Anwesenheit sehr erwünscht. Es grüsst Euch Beide schönstens

Euer Fr.

Herzlichsten Dank, namentlich auch für das wetterfeste Plaid, welches ausreichen wird „bis in mein kühles Grab“. Es ist immer noch dunkel um mich. Rée liest mir viel vor, er und ich haben grosse Freude an einander. Ich kann der Augen wegen noch immer keine Besuche machen. Fatale Atropinkur! Vorigen Dienstag mit heftigen Schmerzen und vielem Erbrechen zu Bett. Schiess hat den ganz hohen Grad der Kurzsichtigkeit festgestellt. Gersdorff schreibt hoffnungsreiche Briefe. Ich höre sonst nichts. Dem Zahnarzt für Dich 8 frs. gezahlt. Overbeck (von Dr. Fuchs belästigt) hat geschrieben. Er kommt nächsten Sonntag. Lebt wohl meine liebe gute Mutter und Schwester.

Liebe gute Freundin,

erst konnte ich nicht schreiben, denn man machte mit mir eine Augenkur — und jetzt soll ich nicht schreiben, auf lange lange Zeit hinaus! Trotzdem — ich las Ihre zwei Briefe immer wieder, ich glaube fast, ich habe sie zu viel gelesen, aber diese neue Freundschaft ist wie neuer Wein, sehr angenehm, aber ein wenig gefährlich vielleicht.

Für mich jedenfalls. —

Aber auch für Sie, wenn ich denke an was für einen Freigeist Sie da gerathen sind! An einen Menschen, der nichts mehr wünscht als täglich irgend einen beruhigenden Glauben zu verlieren, der in dieser täglich grösseren Befreiung des Geistes sein Glück sucht und findet. Vielleicht dass ich sogar noch mehr Freigeist sein will als ich es sein kann!

Was sollen wir nun machen? Eine „Entführung aus dem Serail“ des Glaubens, ohne Mozartische Musik?

Kennen Sie die Lebensgeschichte Fräulein’s von Meysenbug, unter dem Titel „Memoiren einer Idealistin“?

Was macht der arme kleine Marcel mit seinen Zähnchen? Wir müssen alle leiden, bevor wir ordentlich beissen lernen, physisch und moralisch. — Beissen um uns zu nähren, versteht sich, nicht beissen, um zu beissen! —

Giebt es nicht von einem gewissen schönen blonden Weibchen ein gutes Bild? —

Ich reise Sonntag über 8 Tage fort nach Italien, auf lange Zeit. Von dort bekommen Sie Nachricht. Ein Brief an meine Adresse in Basel (Schützengraben 45) erreicht mich jedenfalls.

Von ganzem Herzen
brüderlich der
Ihre
Dr. Friedr. Nietzsche.

Wie meine Augen immer dazwischen kommen, wenn ich recht herzlich mich gedrängt fühle, länger an Dich zu schreiben! Man macht jetzt eine Atropin-Kur mit diesen Augen, und Kopfschmerzen habe ich auszustehn gehabt seit meiner Rückkehr, dass all dies Leiden wirklich einer besseren Sache würdig wäre. So ist es: Du hast auf Deine Art, und ich auf diese und manche andre Art das Dasein abzubüssen.

Übrigens ist Dein gegenwärtiger Zustand zu beseitigen; so viel ich weiss, verstehn das die Frauen, sie haben den Instinkt dafür. Denn Dein Leiden ist nicht ganz selten, zumal bei einem Bräutigam. Nach allen schweren Passionen bleibt ein dunkles Bedürfniss zurück; mit der Geissel und den Flammenspitzen der Leidenschaft geschlagen und gequält zu sein muss doch irgend eine Lust höherer Art in sich haben. Da wirft man wohl hinterdrein ein sich darbietendes ruhigeres sonnigeres Glück weg an diesen Dämon der Erinnerung und thut sich von neuem sehr wehe damit: worauf es vielleicht ankommt — denn so wunderlich ist der Mensch.

Aber ich bitte und beschwöre Dich liebster Freund, zu warten und lange zu warten und recht den guten Willen zu haben, das Dir geschenkte Glück einer jungen liebenden Seele zu fühlen! — Hast Du diesen guten Willen nicht, so sollte man Dich eifersüchtig machen.

Man erzählt mir dass diese Familie Nachkommen des Grafen Ankerström sind: da wird es an einer im Grunde lebenden tiefen Leidenschaftlichkeit nicht fehlen, und Du darfst Dich in Acht nehmen.

Lebe wohl und glaube an meine innig besorgte Freundschaft, um diesen vielleicht absurden Brief zu entschuldigen. — Gersdorff wird von Nerina geliebt, es ist kein Zweifel, alles geht vorwärts.

Sonntag über 8 Tage reise ich von hier ab.

Lebwohl geliebter
Freund

Der allertrefflichste Rée geht mit nach Sorrento.

Lieber und werther Herr, nach einem solchen Briefe, einem so ergreifenden Zeugnisse Ihrer Seele und Ihres Geistes kann ich nichts sagen: als allein dies — bleiben wir uns nahe, sehen wir zu dass wir uns nicht wieder verlieren, nachdem wir uns gefunden haben! Ich sehe die schöne Gewissheit vor mir, einen wahren Freund mehr zu gewinnen. Und wenn Sie wüssten, was dies für mich bedeutet! Bin ich doch immer auf Menschenraub aus, wie nur irgend ein Corsar; aber nicht um diese Menschen in der Sclaverei, sondern um mich mit ihnen in die Freiheit zu verkaufen.

Nun wünschte ich, dass wir eine Zeit einmal zusammen leben möchten: denn meine Augen (welche man noch dazu mit einer Atropinkur behandelt) verbieten mir eine briefliche Verständigung, selbst wenn eine solche möglich wäre; woran ich aber zweifle.

Sie gehen am 1 October nach Davos, und ich, am gleichen Tage, nach Italien, um in Sorrent meine Gesundheit wieder zu finden, im Zusammenleben mit meiner verehrten Freundin Fräulein von Meysenbug (kennen Sie deren „Memoiren einer Idealistin“? Stuttgart 1875) ebenfalls begleiten mich ein Freund und ein Schüler dahin — wir alle haben ein Haus zusammen und alle höheren Interessen überdies gemeinsam: es wird eine Art Kloster für freiere Geister. Von dem erwähnten Freunde will ich nicht verschweigen, dass er der Verfasser eines anonymen sehr merkwürdigen Buches ist „psychologische Beobachtungen“ (Berlin Carl Duncker 1875)

Warum erzähle ich dies Ihnen? O Sie errathen meine stille Hoffnung: — wir bleiben ungefähr ein Jahr in Sorrent. Dann kehre ich nach Basel zurück, es sei denn dass ich irgendwo mein Kloster, ich meine „die Schule der Erzieher“ (wo diese sich selbst erziehen) in höherem Style aufbaue.

Von ganzem Herzen Ihnen
ergeben Friedr. Nietzsche

Liebes, verehrtestes Fräulein!

Ich hatte Freund Brenner gebeten, Ihnen von mir Nachricht zu geben, zumal ich ungefähr 3 Wochen durch eine Atropin-Cur der Augen im wörtlichen Sinne am Schreiben verhindert war; aber der junge Dichter hält es, wie es scheint, mit Versprechungen wie alte Dichter. Mir geht es seit meiner Heimkehr schlecht; ich dictire diesen Brief unter abscheulichen Kopfschmerzen vom Bette aus.

Ungefähr alle acht Tage habe ich meinem Leiden ein dreißigstündiges Opfer zu bringen; desshalb vertröste ich mich ganz und gar auf das Zusammensein mit Ihnen im Golf von Neapel. Wir wollen dort schon die Gesundheit erzwingen! An dieser Hoffnung hat mich bisher Nichts irre gemacht. Wissen Sie, dass Dr. Rée mich begleiten will, im Vertrauen darauf, dass es Ihnen so recht ist? Ich habe an seinem überaus klaren Kopfe eben so wie an seiner rücksichtsvollen, wahrhaft freundschaftlichen Seele die größte Freude. Es kommt nicht darauf an, dass er mit uns beisammen wohnt. Ihre Pläne sollen natürlich, wenn dieß nicht angeht, in keiner Weise gestört werden, aber darauf dürfen Sie rechnen, dass wir Drei zusammen, Rée, Brenner und ich, um die Mitte October in Castellamare oder Sorrent je nach Ihrer Mittheilung eintreffen werden. Eine Nachricht unter meiner hiesigen Adresse kommt jedenfalls in meine Hände (Schützengraben 45).

Ich fühlte es die ganze Zeit, dass es der armen guten Olga schlimmer ergehe und war immer in meinen Gedanken besorgt. Sie erfreuen mich sehr durch die Mittheilung, dass ihre Genesung fortschreitet. Sagen Sie ihr meine innigsten Grüße und Wünsche.

Wagner telegraphirte mir von Venedig aus. Von morgen ab ist seine Adresse: Bologna, Hôtel de l’Italia.

In treuester Freundschaft
und Verehrung
Ihnen ergeben
Friedrich Nietzsche

Hochverehrter Freund!

Sie haben mir durch den kleinen Auftrag, welchen Sie mir erteilten, Freude gemacht: es erinnert mich an die Tribschener Zeiten. Ich habe jetzt Zeit, an Vergangenes, Fernes wie Nahes, zu denken, denn ich sitze viel im dunkelen Zimmer, einer Atropin-Kur der Augen wegen, welche man nach meiner Heimkehr für nötig fand. Der Herbst, nach diesem Sommer ist für mich, und wohl nicht für mich allein, mehr Herbst als ein früherer. Hinter dem grossen Ereignisse liegt ein Streifen schwärzester Melancholie, aus dem man sich gewiß nicht schnell genug nach Italien oder ins Schaffen oder in beides retten kann. Wenn ich Sie mir in Italien denke, so vergegenwärtige ich mir, daß Ihnen dort die Inspiration zum Anfange der Rheingold-Musik kam. Möge es für Sie immer das Land der Anfänge bleiben! Sodann werden Sie die Deutschen eine Zeit lang los, und es scheint dies hie und da nötig zu sein, um etwas Ordentliches für sie tun zu können.

Sie wissen vielleicht, daß ich auch im nächsten Monat nach Italien gehe, aber nicht, wie ich meine, als in ein Land der Anfänge, sondern des Endes meiner Leiden. Diese sind wieder auf einem Höhepunkte; es ist wirklich die höchste Zeit: meine Behörden wissen, was sie tun, wenn sie mir ein ganzes Jahr Urlaub geben, obgleich dieses Opfer für ein so kleines Gemeinwesen unverhältnismäßig groß ist; sie würden mich nämlich auf eine oder die andere Weise verlieren, wenn sie mir nicht diesen Ausweg eröffneten; ich habe in den letzten Jahren, dank der Langmütigkeit meines Temperamentes, Schmerzen über Schmerzen eingeschluckt, wie als ob ich dazu und zu nichts Weiterem geboren wäre. Der Philosophie, welche dies etwa lehrt, habe ich praktisch meinen Tribut in reichem Maße gezahlt. Diese Neuralgie geht so gründlich, so wissenschaftlich zu Werke, sie sondiert förmlich, bis zu welcher Grenze ich den Schmerz aushalten kann, und nimmt sich zu dieser Untersuchung jedesmal dreißig Stunden Zeit. Alle vier bis acht Tage muß ich auf eine Wiederholung dieses Studiums rechnen: Sie sehen, es ist die Krankheit eines Gelehrten; — aber nun habe ich es satt, und ich will gesund leben oder nicht mehr leben. Völlige Ruhe, milde Luft, Spaziergänge, dunkele Zimmer — das erwarte ich von Italien; mir graut davor, dort etwas sehen oder hören zu müssen. Glauben Sie nicht, daß ich morose bin; nicht die Krankheiten, nur die Menschen vermögen mich zu verstimmen, und ich habe immer die hilfbereitesten, rücksichtsvollsten Freunde um mich. Zuerst nach meiner Rückkehr den Moralisten Dr. Rée, jetzt den Musiker Köselitz, denselben, der diesen Brief schreibt; auch Frau Baumgartner will ich unter den guten Freunden nennen; vielleicht freut es Sie zu hören, daß die französische Übersetzung meiner letzten Schrift (R<ichard> W<agner> i<n> B<ayreuth>) von der Hand dieser Frau im nächsten Monat gedruckt wird.

Käme der „Geist“ über mich, so würde ich Ihnen einen Reisesegen dichten; aber dieser Storch hat sein Nest neuerdings nicht auf mir gebaut: was ihm zu verzeihen ist. So nehmen Sie denn mit den herzlichsten Wünschen fürlieb, die Ihnen als gute Begleiter folgen mögen: Ihnen und Ihrer verehrten Frau Gemahlin, meiner „edelsten Freundin“ um dem Juden Bernays einen seiner unerlaubtesten Germanismen zu entwenden.

Treulich, wie immer
der Ihrige
Friedrich Nietzsche.

Meine liebe Mutter und Schwester, den herzlichsten Dank für Eure Briefe. Ich habe immer schlechtere Wochen durchgemacht, lag seit dem 3 verschiedne Tage zu Bett, jedesmal mit 30 stündigem Kopfschmerz, ohne Schlaf, es ist nicht mehr zum Aushalten. Nächsten Sonntag reise ich ab, treffe in Montreux mit Rée zusammen, dann werden wir 2 Wochen in Bex sein, wo es schattige Spaziergänge usw. giebt. Mitte October trifft Brenner in Genf mit uns zusammen und es geht südlich. — Herrlicher Brief von Seydlitz. — Gersdorff hat Glück. — Olga geht es besser. — Wagner telegraph. mir von Venedig aus. Ich gebe Euch von Bex Nachricht und Adresse. Ich habe es sehr, sehr satt.

Lebt wohl und denkt meiner.

(Köselitz als ständiger Secretär nach Arlesheim von Herbst 1877 an engagirt.)

Ich bin seit 8 Tagen in Bex und genieße des schönsten Herbstes, zusammen mit Rée, dem Unvergleichlichen. Doch mußte ich wieder 1½ Tag zu Bett liegen, mit den heftigsten Schmerzen (Montag Mittag bis Dienstag Nacht dauerten sie, mehr als 30 Stunden) Vorgestern und gestern fiengen die Vorstadien eines neuen Anfalls an, den ich für morgen erwarte. Ort und Aufenthalt im Hôtel (wo R<ée> und ich allein in einer Dépendence wohnen) ist außerordentlich schön: von 7—8 morgens (vor Sonnenaufgang) gehe ich spazieren. (ebenso von ½5—7 nach Sonnenuntergang: am Tage sitze ich auf der Terrasse vor unsern Zimmern.

Den 18 Oct. Reise nach dem Süden.

Herzlich
Euer F. N.

Schönsten Dank für Ihre Sendung, werther Freund. Sie haben mir noch eine Sendung in Aussicht gestellt — zu meiner Freude: da will ich auch gleich noch um etwas bitten. Ein Buch liniirtes Papier von Mem<m>el-Tripet, mit dieser am Rande angegebnen Entfernung der Linien. Bitte brechen Sie es mir in Quartformat. Ich habe auch hier 1½ Tage zu Bett gelegen, aber seitdem geht es ein wenig besser. Ihrer verehrten Frau Mutter meine und meines Freundes Rée herzlichste Grüsse. Ich reise am 18 October und wohne bis dahin Bex Hotel du Crochet.

Ich danke von Herzen für Brief Grüsse Wünsche und Gaben und möchte es gern ausführlicher thun: nur ist mir Briefschreiben geradezu unmöglich: so angegriffen sind meine Augen. Sage das auch meiner lieben Grossmutter, sammt den herzlichsten Wünschen für ihre Wiederherstellung; ihre gute Natur ist etwas Erstaunliches, ich wünschte, ich hätte davon etwas in mir, so könnte ich sicherer auf Genesung hoffen. Es geht mir immer nicht gut. Der Aufenthalt ist sehr geeignet und vielleicht ist das ein Erfolg, dass seit 12 Tagen der Hauptanfall ausgeblieben ist. Donnerstag reise ich, mit Dr Rée und Brenner, nach dem Süden. Einstweilen, bis ich von Neapel meine Adresse schicke, schreibe nicht.

Dankbar Dein Sohn F. N.

die Flasche dient zu Thee

Liebe und Verehrte, nur eine Karte als Antwort auf einen so reichen Brief, meine Augen wollen es nicht anders. Morgen reise ich südwärts; vorgestern haben wir uns an der Zusendung Ihres Sohnes gelabt, es ist eine sehr glückliche Nachbildung und macht ihm als einem Gereifteren alle Ehre. Die Schmeitzner-Angelegenheit nimmt einen raschen Verlauf, ich gratulire. Adressen: Dr. Romundt: Oldenburg, im Grossherzogth. Petersstr. 17. Gersdorff, Herrnhut (Schlesien) im Gasthof. Ich bitte in meinem Namen zu senden: Madame Louise Ott, Paris, rue Constantinople 6. | Mad. la Comtesse Diodati Genève. Ich bitte noch für Prinz Me<t>schersky, den Marchese Guerrieri, Gräfin Dönhof, deren Adressen ich Ihnen schicke. Auch Schuré und Liszt. Herzlichste Grüsse

Geliebte Schwester, es ist der Tag vor der Abreise, der Föhn bläst sehr südlich. Ich glaube kaum, dass ich es im Süden so gut haben werde wie in Bex, die Wahl war vorzüglich! Zwar ist keine erhebliche Besserung da, doch war der letzte Anfall (vorgestern) nicht so lang (vielleicht Dank einer Stirnsalbe, die Schiess verordnet hat) Auch schnupfe ich un peu. Herzlichsten Dank für alles Gute, was Du mir gewünscht hast. Übrigens ist die V Unzeitgemässe fertig, ich brauche nur einen zum Dictiren (in Basel hatte ich Köselitz Tag für Tag dazu) Gersdorff ist mit N<erina> in Baden. — Das Bild machte mich sentimental. Gefiel es Dir? — Schreibe doch an Frau Baumgartner.

Rée grüsst herzlich, schreib ihm nur.

Vorläufige Adresse: Napoli (Italia) 23 Chiatamone Pension allemande

Von Bex schlimme Abreise, in Genf etwas besser, zu Mittag im Hôtel Post gegessen. Brenner kam dorthin. Nachtreise durch Mont Cenis, am andern Tag Nachmittag Ankunft in Genua mit heftigstem Kopfschmerz: sofort zu Bett, Erbrechen und Dauer des Zustandes 44 Stunden. Heute Sonntag besser; eben von einer Fahrt im Hafen und in’s Meer hinaus, zurück. Schönste Abendruhe und -Farbe. Morgen (Montag) Abend Abfahrt mit Dampfschiff nach Neapel, wir drei Freunde zusammen haben uns zur Seereise entschlossen. Herzlichste Grüße an Euch

Verzeihung, gnädige Frau, dass ich Sie in Stich liess und dass ich mein Versprechen (oder eigentlich meinen Wunsch) nicht erfüllen konnte, Verzeihung einem Halb-Kranken! Auf dem Wege zur Eisenbahn, wohin ich mit Dr. Rée gieng, fühlte ich mich plötzlich so schwach und angegriffen, dass ich obschon etwas beschämt und widerstrebend Kehrt machen musste wie nur je eine besiegte Armee. Trotzdem kann ich es mir vor meiner Abreise nicht versagen, meine Freude über ein Zusammentreffen schriftlich auszusprechen, welches mich das doppelte Schauspiel sehen liess: eine hohe erreichte Cultur und ein hohes Streben nach Cultur.

Ihnen und Fräulein von der Pahlen meine ergebensten Wünsche und Grüsse zum Abschied.

Dr Friedrich Nietzsche

Da sind wir, in Sorrent! Die ganze Reise von Bex bis hierher nahm 8 Tage in Anspruch; in Genua lag ich krank, von dort brauchten wir 3 Tage Meerfahrt ungefähr und siehe, wir entgiengen der Seekrankheit, ich ziehe diese Art zu reisen der mir ganz schrecklichen Eisenbahnfahrerei auch vor. Wir fanden Frl von M<eysenbug> in einem Hotel in Neapel und reisten gestern zusammen in die neue Heimat Villa Rubinacci, Sorrent près de Nâples. Ich habe ein ganz großes hohes Zimmer, vor ihm eine Terrasse. Ich komme vom ersten Meerbad zurück, das Wasser war wärmer, nach Rée, als die Nordsee im Juli. Gestern Abend waren wir bei Wagner’s, welche 5 Minuten von uns, im Hôtel Victoria wohnen und noch den Monat November bleiben.

Sorrent und Neapel sind schön, man übertreibt nicht. Die Luft ist hier eine Mischung von Berg- und Seeluft. Für die Augen ist es sehr wohlthätig; vor meiner Terrasse habe ich unter mir zunächst einen großen grünen Baumgarten (der auch im Winter grün bleibt), dahinter das sehr dunkle Meer, dahinter den Vesuv.

Hoffen wir.

In aller Liebe und Treue
Euer F.

In Genua war ich krank, heftiger Anfall. Von dort bis Neapel Seereise, ohne Krankheit. Unsre schöne Wohnung hat diese Adresse: Sorrent près de Nâples, Villa Rubinacci. Wagners wohnen 5 Minuten von uns, Hôtel Victoria. Ich nahm heute Morgen ein Bad im Meer. Adressen für die Exemplare: Baronesse Isabelle de Pahlen, Roma poste restante. | Mad. la Marquise Guerrieri-Gonzaga, Modena per Gonzaga | Prince Alexandre Me<t>schersky, Firenze Villa Herzen.

Die herzlichsten Grüße Ihres F. N.

Meine liebe gute Mutter, wie unerwartet kam diese schmerzliche Nachricht! Ich war ganz davon betroffen und habe es nun zweimal in Einer Woche erlebt, dass ich mehr an die Gesundheit und Ausdauer ganz alter Personen geglaubt hatte als an die eigene Gesundheit — und mich dabei irrte. Mir fiel ein dass in einem der letzten Tage in Basel der alte Gerlach mich besuchte, so sehr als der Gesunde Rüstige, dass ich mich meiner ewigen Kränklichkeit schämte; und ebenso dachte ich: ja wenn du selber die Rippe gebrochen hättest und nicht deine gute alte Grossmutter — mit mir wäre es gewiss vorbei, mit ihr aber gewiss nicht. Nun ist es anders gekommen und Du meine liebe Mutter hast es in der Nähe mit erlebt und hast helfen und zusprechen können; um so mehr wirst Du Dich jetzt verlassen und beraubt fühlen. Da ist es mir ein wahrer Trost, unsere Lisbeth diesen Winter bei Dir zu wissen; so dass aus meinem Kranksein sich doch wenigstens dieser Vortheil für Dich ergeben hat; während Du sonst nur Sorge und Entbehrung davon hast. Nun wird sie mit Dir trauern und Dich erheitern; und ich will versuchen, Dir aus der Ferne her die Freude zu machen, dass meine Gesundheit vorwärts schreitet. Mehr kann ich jetzt nicht, selbst nicht einmal längere Briefe schreiben, das weisst Du ja.

Mit der letzten Woche bin ich sehr viel mehr zufrieden als mit irgend einer früheren. Dr. Rée hat Genaueres über mein Befinden an Lisbeth geschrieben, ich bat ihn darum. Ich werde ausgezeichnet besorgt, Trina ist als Krankenwärterin wie sonst sehr tüchtig. Ein heisses Fussbad mit Senf und Asche hat mir bis jetzt den wesentlichsten Dienst bei einem heftigen Anfall gethan; sodann die Spaziergänge in der Gebirgs- und Meerluft. Die Bäder habe ich aufgeben müssen. Mir graut jetzt etwas vor den Gesundheitsverhältnissen in Basel, welche jedenfalls ungünstig für mich sind. Namentlich habe ich meine Augen viel zu sehr anstrengen müssen. Trotzdem beschäftige ich <mich> mit dem Gedanken an das Gerlachsche Haus; mir fällt es immer wieder ein.

So viel für heute. In der herzlichsten Theilnahme, mit Dir trauernd und Dich und die liebe Elisabeth auf das Innigste grüssend Dein Sohn.

Tausendmal Gutes und Erwünschtes dem Freunde zum Geburtstage, und uns Beiden ein ersehntes Wiedersehen. Ich danke für Deinen Brief und antworte leider wie ich muss, mit einer Karte. Denn im Ganzen geht es mir nicht besser als im vorigen Jahre um dieselbe Zeit. In Genua lag ich krank und in Sorrent habe ich schon 4 mal den heftigen Anfall gehabt. Wagner’s sind seit einigen Tagen fort nach Rom. Meine Grossmutter ist gestorben. Der gute alte Gerlach und die arme Baseler Philologie! Hagen aus Bern hat um Auskünfte gebeten, die ich ihm nicht geben kann. — Brenner erzählte von Deiner Rede. Hätte ich sie doch! Dir und Deiner Treuen das Herzlichste.

Lieber Freund Köselitz, meine schönsten Grüsse, der Tag ist blau und warm, und Nachmittags wollen wir mit dem Kahne an allen möglichen schönen Grotten der Küste vorbeifahren. — Haben Sie durch Frau Schwende die rothen Partituren empfangen, wie ich es aufgetragen habe? — Overbeck schrieb mir dass die beiden Freunde wieder beisammen sind, ich gratulire dazu. — Ich lebe ganz abseits von der „Welt“: so ist es recht, für uns Alle, nicht wahr? —

Verehrteste Frau, hier ist Wagner’s römische Adresse:

Hôtel

79 via

d’Amerique

Babuino

Roma

Das Exemplar an Frl. Natalie Herzen, um das ich bat, kann nach Florenz abgehen, wo sie jetzt ist — also gleiche Adresse wie Metschersky. — Ich athme und spüre die kommende Gesundheit, es fängt an wesentlich besser zu werden. Verschiedene Hausmittelchen helfen mit. — In einer Woche meldete man den Tod meiner Großmutter, Gerlachs und — des besten Lehrers Ritschl.

Mit den herzlichsten Empfehlungen von uns Allen.

Seit den Trauerbotschaften habe ich keine Nachricht. Nachträglich herzlichen Dank für Deine langen schönen Briefe. Es wird geschnupft. Mein Befinden war eine Woche recht hoffnungsreich, die letzte Woche taugte aber nichts, ich war Dienstag, Mittwoch und Freitag, mit den alten Schmerzen zu Bett, auch die andern Tage, von Sonntag an, waren schlecht. — Ritschls Tod hat mich sehr betrübt. Ich vermag aber keine Briefe zu schreiben, oder ganz selten. An Frau Gerlach schreibe doch!

Wir Alle grüssen Dich und die liebe Mutter.

Werther und lieber Herr

Ja, aber die Gesundheit! Ich bin auf ein Jahr nach dem Süden verbannt: nichts lesen, nichts schreiben, womöglich nichts denken — das sind die ärztlichen Weisungen. Es versteht sich von selbst, dass ich, sobald es angeht, meine Theilnahme an Ihrem Unternehmen thätlich beweisen werde; aber einstweilen bin ich mir selber ein Fragezeichen und muss es deshalb leider auch Ihnen sein.

Mit herzlichem Gruss und bedauernd

F. Nietzsche.

Lieber getreuer Freund, es ist mir, nach einem Aufblitzen eines besseren Zustandes, wieder so schlecht, so anhaltend schlecht ergangen, dass ich noch gar nicht zu hoffen wage. Die äusseren Bedingungen zum Gesundwerden sind alle bei einander, und es muss dabei etwas heraus kommen nicht wahr? Aber Geduld ist nöthig. Ich danke Dir herzlich für Deine Briefe, so wenig ich auch darauf antworten kann. Wolzogen habe ich eine durch meine Gesundheit bedingte Zusicherung gemacht, dass er einmal etwas bekommt. Aber der Sinn seines Unterfangens ist nicht der unserige; wir dürfen uns wahrlich nicht mit den Herren Plüddemann und Consorten verwechseln und vermengen. —

Die Familie Finocchietti ist mit Gersdorff’s Werbung einverstanden. — Geld erbitte ich mir in der besprochnen Form einer Posteinzahlung. Ich weiss nicht, wie viel ich bekomme; sende mir zunächst 1000 fr davon.

Den Kaufmannschen Courszettel will ich nicht. — Was sagt man über Gerlach’s Nachfolge?

Wir haben viel Voltaire gelesen: jetzt ist Mainländer an der Reihe.

Dir und Deiner lieben Frau
die herzlichsten Grüsse der Freundschaft.
F N.

Nun, lieber Herr Schürmann, sehen Sie zu, dass wir uns nicht wieder verlieren, nachdem wir uns gefunden haben; dies steht mehr bei Ihnen als bei mir. Ihr Brief hat mir Freude und Hoffnung gemacht: wie wäre es, wenn Sie eine zeitweilige Übersiedelung nach Basel in’s Auge fassten? Womöglich von Herbst 1877 an: denn bis dahin bin ich selber, durch eine sehr erschütterte Gesundheit, von Basel verbannt — nach dem Süden. Es ist sehr anzurathen, nicht am Studium des Alterthums zu verzweifeln; darüber möchte ich Ihnen viel sagen, aber nicht schreiben.

Mit herzlichem Grusse
der Ihrige
Dr Friedr Nietzsche

Manche sehr schlechte Tage hinter mir, die mich fast desperat machten. Jetzt geht es wieder etwas besser. Die Witterung ist sehr mild, Rée hat gestern im Meer gebadet. Ich gehe viel spazieren, Magen und Schlaf immer sehr gut. Weihnachten wollen wir diesmal uns nichts schicken, die Unsicherheit der italiän. Post und das grosse Porto nöthigen dazu. — Ich rathe sehr zu dem Gerlachschen Hause; an Stelle des Spazierengehens will ich den Turnsaal am Münsterplatz benutzen. Briefe mit herzlichem Danke empfangen, wir Alle grüssen Euch.

Herzlichen Dank für Eure Nachrichten. Einen ganz bösen Tag eben überstanden. Sonst ging es etwas besser. Ich sandte ein Röllchen Photographien zum Aufkleben: es ist Gegend und Menschheit, in der ich lebe. Ja nichts schicken! Die Kosten sind gar zu gross. Ich gehe sehr viel spazieren. Völlig alles Arbeiten aufgegeben, auch alles Dictiren und Disputiren. Was soll werden! Euer FN.

Sie sind mir hoffentlich, meine verehrte Freundin, gut geblieben, ob ich Ihnen schon so lange Zeit jede Auskunft über meinen Aufenthalt und mein Ergehen schuldig blieb. Aber allen meinen Freunden ging es so wie Ihnen, ich konnte und durfte nicht anders — meine unerträglichen Kopfschmerzen, gegen welche ich kein Mittel bewährt gefunden habe, zwingen mich zu einer stillschweigenden Entsagung im freundschaftlichen Verkehre. Auch heute mache ich nur eine Ausnahme von der Regel und fürchte auch selbst dafür büssen zu müssen. Aber ich möchte gar zu gerne etwas von Ihnen hören, und vielleicht etwas Ausführliches — machen Sie mir dieses Weihnacht-Vergnügen. Es wird die französische Übersetzung meiner Schrift über R. Wagner unterwegs sein und hoffentlich zu Weihnachten bei Ihnen eintreffen — eine neue kleine Zudringlichkeit wie dieser Brief, um ein paar Zeilen — nein, mehrere Paar Zeilen von Ihnen zu erobern.

In unserem kleinen Kreise ist viel Nachdenken, Freundschaft, Aussinnen, Hoffen, kurz ein ganzes Theil Glück beisammen; dies empfinde ich trotz der vielen Schmerzen und der schlimmen Perspective meiner Gesundheit. Es ist vielleicht noch ein bischen Glück mehr in der Welt, aber einstweilen wünsche ich von Herzen allen Menschen, dass es ihnen ergehen möge wie uns, wie mir: sie dürfen dann schon zufrieden sein.

Neulich fiel mir ein, Sie, meine Freundin, möchten einen kleinen Roman schreiben und ihn mir zu lesen geben: man übersieht so schön, was man hat und was man vom Leben wünscht und wird gewiss dabei nicht unglücklicher — das ist die Wirkung der Kunst. Jedenfalls wird man weiser dabei. — Vielleicht ist es ein thörichter Rath: dann sagen Sie mir, dass Sie über mich gelacht haben; es macht mir Vergnügen dies zu hören.

Herzlich grüßend Ihr
Freund
F.N.

Nichts weiter, lieber Freund als ein Zeichen, dass ich Ihrer herzlich und namentlich mit den besten Wünschen für Ihre Gesundheit eingedenk bin: auch dass ich noch nicht alle Hoffnung aufgegeben habe, Sie hier in der schöneren Jahreszeit als einen unserer kleinen Sorrentiner Gemeinde zu begrüssen. Wir haben so mildes Wetter, dass einer meiner Freunde fast täglich im Meere baden geht; und ich steige auf die Berge und suche meinem Kopfschmerz zu entlaufen — bis jetzt freilich ohne wirklichen Erfolg.

Wenn man krank sein muss, so sei es wenigstens in solcher Gegend und unter solchen Freunden, wie ich sie habe: voran unsere ausgezeichnete mütterlich wohlthätige Frl von Meysenbug, von der ich Ihnen als von einer wahrhaft schönen Seele schon schrieb. Wagner’s waren vierzehn Tage mit uns zusammen. Es ist nicht unmöglich, dass sie ihre Schritte im nächsten Jahre wieder gegen Süden wenden, vorausgesetzt — was wie ich fürchte vorausgesetzt werden muss — dass die Bayreuther Sommerfeste im nächsten Jahre ausfallen: die Wolken sind gar zu schwarz und unheimlich gefärbt als dass die Kunst wieder ihr Zelt aufschlagen könnte. In diesem Falle werden wir Wagner wiedersehen, ohne auch nur einen Schritt weit zu gehen.

Ich möchte so gerne, lieber Freund, mit Ihnen erst ein Stück Leben gemein haben; wer weiss was sich alles auf solch einem Fundamente aufbauen lässt?

Inzwischen bleiben Sie mir gut und sagen Sie Ihrer Frau Gemahlin meine ehrerbietigsten Empfehlungen.

Treulich
der Ihre
Dr Friedrich Nietzsche

Verehrte Frau, ich wünsche Ihnen ein gutes Weihnachtsfest. Mein Zustand ist wieder recht schlecht gewesen; hoffen wir auf das neue Jahr! Inzwischen haben alle Adressen beinahe sich verändert; Wagners sind in Bayreuth wieder, Frl. Natalie Herzen ist in Paris (Monod’s Adresse) usw. Wir aber sind und bleiben hier, und das Buch wird mit Spannung erwartet. Ihnen und Ihrem Herrn Gemahl die herzlichsten Grüsse von Frl. v. M<eysenbug> und mir.

F. N.

Meine besten Wünsche, lieber Herr Verleger, voran, für Weihnachten und Neujahr!

Heute möchte ich Ihnen erstens mittheilen, dass mein Freund Dr Rée nahe dabei ist, Ihnen sein Manuscript zuzusenden. Sie bekommen, wie ich aus bester Überzeugung sagen muss, etwas höchst Werthvolles in Ihren Verlag, eine Schrift, welche über den Ursprung der moralischen Empfindungen in einer so durchaus neuen und strengen Methode handelt, dass sie wahrscheinlich in der Geschichte der Moral-Philosophie einen entscheidenden Wendepunct bilden wird.

Zweitens habe ich die Bitte auszusprechen, Sie möchten ein Exemplar meiner 2t und 3t Betrachtung an die Adresse einer römischen Freundin schicken:

Baronin 

Claudine von Brevern

Roma, Corso 499, 4tro piano.

Ebenfalls ein Exemplar der 1t und 4t unter gleicher Wohnungsadresse an

Baronesse Isabella de Pahlen

Es versteht sich, dass Sie diese Exemplare mir in Anrechnung bringen.

Drittens wünschte ich Ihnen zu sagen, dass es mir besser gehe: leider ist dies aber nicht der Fall oder fast nicht. Die grösste Schonung fortwährend geboten: viele unerträgliche Kopfschmerzen.

Für Ihren nach Basel gesandten Brief mit so freundlichen Anerbietungen sage ich Ihnen herzlichen Dank. —

Was macht die französische Übersetzung? —

Ich freue mich, dass Ihre beiden trefflichen Freunde wieder zusammen in Basel sind. —

Hochachtungsvoll
ergeben Dr F. Nietzsche

Verehrteste Frau!

Ihr Geburtstag ist da und ich weiß kein Wort, mit dem ich denken könnte, Ihrer Empfindung dabei zu begegnen. Wünschen? Glück wünschen? — ich verstehe diese Worte kaum mehr, wenn ich an Sie denke; hat man erst gelernt, das Leben groß zu nehmen, so fällt der Unterschied von Glück und Unglück hinweg, und gar über das „Wünschen“ kommt man hinaus. Alles das, woran Ihr Leben jetzt hängt, hat kommen müssen, wie es kam, und namentlich das gegenwärtige ganze Nach-Bayreuth ist nicht anders vorzustellen als es ist, denn es entspricht dem ganzen Vor-Bayreuth; was vorher elend und trostlos war, ist es auch jetzt noch, und was groß war, ist es geblieben, ja ist es jetzt erst recht. Wir können solche Tage wie den Ihrigen nur feiern, nicht beglückwünschen. Von Jahr zu Jahr wird man stiller und zuletzt sagt man über Persönliches kein ernstes Wort mehr.

Der Abstand meiner jetzigen, durch Kranksein erzwungenen Lebensweise ist so groß, daß die letzten 8 Jahre mir fast aus dem Kopfe kommen und die früheren Lebenszeiten, an welche ich in der gleichartigen Mühsal dieser Jahre gar nicht gedacht hatte, sich mit Gewalt hinzudrängen. Fast alle Nächte verkehre ich im Traume mit längstvergessenen Menschen, ja vornehmlich mit Todten. Kindheit Knaben- und Schulzeit sind mir ganz gegenwärtig; mir ist bei Betrachtung früherer Ziele und des thatsächlich Erreichten aufgefallen, daß ich in allem, was ich thatsächlich erreicht habe, bei Weitem über die Hoffnungen und allgemeinen Wünsche der Jugend hinausgekommen bin; daß ich dagegen von allem, was ich mir absichtlich vorgenommen habe, durchschnittlich immer nur den dritten Theil zu erreichen vermochte. So wird es wahrscheinlich auch fernerhin bleiben. Wenn ich völlig gesund wäre — wer weiß, ob ich nicht meine Aufgaben mir in’s Abenteuerliche weit steckte? Inzwischen bin ich gezwungen, die Segel etwas einzuziehen. Für die nächsten Baseler Jahre habe ich mir die Vollendung einiger philologischer Arbeiten vorgenommen, und Freund Köselitz hat sich bereit erklärt, mir als Sekretär, vorlesend und nachschreibend, hülfreich zu sein (denn mit meinen Augen ist es so gut wie vorbei) Bin ich mit den Philologica wieder in Ordnung, so erwartet mich Schwereres: werden Sie sich wundern, wenn ich Ihnen eine allmählich entstandene, mir fast plötzlich in’s Bewußtsein getretene Differenz mit Schopenhauer’s Lehre eingestehe? Ich stehe fast in allen allgemeinen Sätzen nicht auf seiner Seite; schon als ich über Sch. schrieb, merkte ich, daß ich über alles Dogmatische daran hinweg sei; mir lag alles am Menschen. In der Zwischenzeit ist meine „Vernunft“ sehr thätig gewesen — damit ist denn das Leben wieder um einen Grad schwieriger, die Last größer geworden! Wie wird man’s nur am Ende aushalten?

Wissen Sie, daß mein Lehrer Ritschl gestorben ist? Ich bekam die Nachricht fast zugleich mit der Meldung vom Tode meiner Großmutter und meines nächsten Baseler philolog. Collegen Gerlach. Ich habe noch in diesem Jahre durch einen Brief Ritschl’s den rührenden Eindruck bestätigt erhalten, den ich aus seinem früheren Verkehre mit mir hatte: er war gegen mich herzlich vertrauensvoll und treu geblieben, ob er schon eine zeitweilige Schwierigkeit des Verkehrs, ja eine rücksichtsvolle Trennung als nothwendig begriff. Ihm verdanke ich die einzige wesentliche Wohlthat meines Lebens, meine Baseler Stellung als Professor der Philologie: ich verdanke sie seiner Freisinnigkeit, seiner Scharfsichtigkeit und Hülfbereitschaft für junge Menschen. In ihm starb der letzte grosse Philologe; er hinterläßt gegen 2000 Schüler, die sich nach ihm nennen, darunter etwa 30 Universitätsprofessoren.

Indem ich meinen Brief enden muß (ich darf nicht schreiben), fällt mir ein, daß Frau Marie Baumgartner die ergebne Bitte um Zurücksendung der französischen Schopenhauer-Übersetzung durch mich aussprechen läßt; ihre Adresse ist: Lörrach, Großherzogth. Baden.

In treuer Verehrung
Ihr
Friedrich Nietzsche

Sorrento

Villa Rubinacci.

Ich vergaß die Empfehlungen von Dr. Rée.

Alles Gute, Liebe, Erwünschte zum neuen Jahre für Euch Beide. Mir geht es ein wenig besser. Habt Ihr die Photogr. bekommen? Das von Wien, wovon Ihr schriebt, ist bis jetzt nicht eingetroffen. Aus Basel höre ich, dass Gerlach’s Stelle nicht besetzt wird. Ich zahle hier monatl. 200 frs. Pension. Sorrent ist wie gemacht, um gesund zu werden. Ich bin viel kräftiger geworden; noch keine einzige Indisposition des Magens. Aber jede Woche ein Tag heftiger Kopfschmerz; dabei bleibt es. Wir zusammen senden herzlichste Weihnachts- und Neujahrsgrüsse.

F. N.

Tausend Dank für die Weihnachtsbriefe! Auch für das Kalenderchen, das gut zum Gebrauch ist. Wir hatten unvermuthet am Abend eine kleine Bescheerung, ich bekam einen Fächer und einen türkischen Fez (ich muss den Kopf Tag und Nacht warm halten) Heute giebt es eine kleine Ausgrabung von Antiken. Die französ. Übersetzung ist noch nicht fertig im Druck. Wagner’s sind wieder in Bayreuth. Gersdorff’s Angelegenheit immer noch nicht in Ordnung. Von Wien ist nichts angekommen, wie steht das? Rée’s Schrift über den Ursprung der moral. Empfindung ist fast fertig. Mir geht es etwas besser.

Von uns Allen herzliche Grüsse.

Meine herzlichsten Neujahrswünsche voraus, alter lieber Freund! Ich möchte so gern etwas Tröstliches und Beglücktes von Dir hören, aber es scheint, wir schieben jeder unseren Karren. Meine Gesundheit will auch hier nicht recht von der Stelle, Schmerzen, Schmerzen! Könnte ich davon absehn, so wäre mein Zustand hier des Neides der Götter werth. Rée ist mit einer Schrift eben fertig, Brenner schreibt Novellen, Fl. v. M<eysenbug> einen Roman, man liest mir vor, denn ich darf nicht lesen und schreiben. Kann ich nicht Deinen Aufsatz über die Novelle bekommen? Dein

treuer F. N.

Villa Rubinacci, Sorrent près de Naples.

Глубокоуважаемый господин президент,

плохое состояние моего здоровья вынуждает меня просить о временном облегчении моих преподавательских обязанностей, а именно об освобождении от занятий в Педагогиуме на оставшуюся часть семестра. Сильные периодически повторяющиеся головные и глазные боли в последнее время достигли такой степени, что такое облегчение стало для меня насущной необходимостью, и только с просимой льготой я могу надеяться завершить свои лекции в университете. Сообщая также, что я предварительно обсудил с господином ректором Буркхардтом вопрос о возможной замене, прошу Вас, глубокоуважаемый господин президент, благожелательно рассмотреть мою просьбу.

С глубоким уважением
Ваш
преданный
Проф. д-р Ф. Ницше
Преподаватель Педагогиума.

Примите, глубокоуважаемый господин тайный советник, прилагаемую краткую работу с благосклонностью! Я вселил её автору, господину доктору Якобу Вакернагелю, одному из наших лучших воспитанников, надежду на то, что он, возможно, сможет выступить с ней в Рейнском музее. Я считаю, что в нём растёт способный филолог, и, безусловно, он унаследовал много добродетелей своего отца.

О себе сегодня я не хочу ничего говорить, так как у меня слишком много, что сказать, и моё самочувствие как раз не достаточно хорошее, чтобы позволить себе это в данный момент. Только верьте, что я отношусь к Вам и Вашей достопочтенной супруге так же, как и прежде, с той же любовью и благодарностью, даже если я молчу.

Добавляя приветы от моей сестры (которая с августа переехала ко мне и ведёт моё хозяйство), я остаюсь тем, кем был,

Ваш преданный
Др. Ф. Ницше

(Адрес доктора Якоба Вакернагеля: Базель, Бруннгассе 11.)

Мой любимый друг, спасибо за твои хорошие новости, я ждал их с тоской, теперь я могу с тобой надеяться и знаю, что одному из нас должно выпасть что-то хорошее — как он того заслуживает и в чём нуждается. Мне кажется, что всё так хорошо началось, что мы можем теперь спокойно дождаться конца. Конец, вероятно, придёт на Пасху?

Мне трудно писать, поэтому я буду краток. Дорогой друг, у меня было самое ужасное, самое болезненное и самое жуткое Рождество, которое я когда-либо переживал!

В первый день Рождества, после многих всё чаще появляющихся предзнаменований, произошёл формальный срыв, я больше не мог сомневаться, что мучаюсь серьёзным заболеванием мозга, и что желудок и глаза страдали лишь из-за этого центрального воздействия. Мой отец умер в 36 лет от воспаления мозга, возможно, что у меня это произойдёт ещё быстрее. Теперь применяются многочасовые ледяные компрессы, обливания головы по утрам, по совету Иммермана, и после недели полного истощения и мучительной измождённости, становится немного лучше. Однако это не выздоровление, тревожное состояние не прошло, каждую минуту я о нём вспоминаю.

У меня отняли педагогиум до Пасхи, в университете я снова преподаю. Я терпелив, но полон сомнений, что будет дальше. Я живу почти исключительно на молоке, которое мне идет на пользу, также я сплю нормально, молоко и сон — лучшие вещи, которые у меня есть сейчас. Если бы только эти ужасные многодневные приступы хотели бы прекратиться! Без них можно хотя бы пережить день за днем.

Моя сестра много читает мне вслух, потому что мне трудно читать и писать. Уолтера Скотта я должен был бы назвать рядом с молоком и сном. Около 19 марта я, если возможно, поеду к Женевскому озеру, до тех пор зима еще слишком сурова, и прогулки на холоде скорее вредны, чем полезны.

Моя мать скоро прибудет сюда.

Пожалуйста, сохраните содержание письма при себе, мы не хотим беспокоить байрейтцев! Ах, Байрейт! Или я не могу туда поехать, или я не могу туда поехать — так это сейчас представляется моей душе. Но должна быть и третья возможность, и когда я думаю о том, через что я уже прошёл, я должен верить, что смогу пережить и эту зиму.

Хотя бы ты живи хорошо, я всё больше нахожу своё счастье в счастье своих друзей. Все мои собственные планы — как дым; я ещё вижу их перед собой и хотел бы их схватить. Ибо жить без них грустно, да и едва ли возможно. — Может быть, ты сможешь провести со мной Пасху, например, на Женевском озере? Совсем предварительный вопрос.

Напиши же фрейлен фон Мейзенбуг, она с участием спрашивает о тебе.

С прежней верностью
твой
Ф. Н.

Скоро ты услышишь из Базеля что-то лучшее, я обещаю тебе.

Дорогой друг, адрес фрейлейн фон Мейзенбуг именно такой:

132 Монте Каприно

Кампидольо, Рим.

Пока что новых приступов не было, но состояние само по себе сохраняется, что вызывает у меня опасения. Однако я веду свои занятия в университете, живу с величайшей осторожностью и регулярностью. Так что, должно быть, станет лучше. Полное расслабление, как ты советуешь, не так легко осуществить, мне кажется, что умеренное продолжение жизни в привычной манере, но с максимальной осторожностью, пока что более выполнимо, даже целебно.

И затем помогает близость моей сестры, Овербека, особенно счастливого Овербека — что мне делать вдали! Сейчас я не хотел бы слышать ничего более желанного, чем услышать, что ты на Пасху должен был бы поехать в Берлин, должен был бы, потому что она тянула, по Гёте, в стихотворении "Около полуночи". Это дало бы новости, при которых друг однажды должен был бы почувствовать себя по-настоящему хорошо. Будь здоров!

Теперь вспоминай обо мне без забот, прошу тебя, и прежде всего — вспоминай о себе, по-овербековски.

Твой друг

Вам, дорогой господин Видеман, и через Вас господину Кёзелицу сообщение, что я теперь всё же вынужден приостановить свои лекции на неопределённый срок. Надеюсь, через две недели будет лучше: но тогда у меня Вас уже не будет? —

Др. Фридрих Ницше
о. о. профессор филологии

Базель.

Дорогой друг, слава небесам, что у тебя наконец-то что-то идет по плану! Возможно, буря уже утихла, и солнечный свет снова приходит к тебе, чтобы утешить и возместить то, где никто не мог тебе помочь. Ах, бессилие твоих друзей! И то, что мы всегда были обречены на страдающее сострадание! И то, что я сам был приведен к молчанию, даже сейчас, когда наконец-то сорадование могло бы прозвучать! — Моя голова все еще в плохом состоянии, я не могу читать и писать и теперь отказался от всех лекций с прошлой недели. Прекрасное истязание! В марте я поеду с Герсдорфом на Женевское озеро.

Прощай, больше нечего сказать!

Твой истинный друг.

Поздравления моей сестре.

То же и Овербеку, неожиданно счастливому.

Мой любимый друг

если тебе по душе мой план, то давай сделаем так: приезжай в Базель в первый день твоих каникул, тогда мы сразу же (примерно 5 или 6-го) отправимся дальше и найдем себе скромное пристанище на Женевском озере. Мы хотим вместе прочитать только что полученные 3-томные мемуары идеалистки, я действительно боюсь неосторожно впитать в себя такой чудесный чистый напиток.

Я от всего сердца радуюсь нашим тихим прогулкам и беседам. Одиночество и страдания наполнили меня до краев.

Наконец я могу сказать, что теперь все идет к лучшему, после очень долгого мучительного однообразия плохого самочувствия.

Но я, наконец, должен был прекратить все свои лекции; только с тех пор я чувствую прогресс.

Овербек передаёт тебе сердечный привет и просит сказать, что 5-го марта он едет в Цюрих к своей невесте и был бы очень рад, если бы мог увидеть тебя 4-го. Если это невозможно, и ты, что было бы очень жаль, сможешь приехать только 5-го, то он предлагает тебе свою квартиру для ночлега. Пожалуйста, напиши в ближайшее время ещё слово о своём окончательном решении.

Твои намёки на Берлин и т.д. причиняют мне боль, это кажется мне таким излишним и несправедливым, что ты всё ещё должен проходить школу подобных трудностей. Но некоторые жалобы нужно принимать с благодарностью как авансовый платёж злому характеру существования, это мы знаем; ведь все мы окружены большими и внезапными бедами, подумай только о Роде.

Как я тоскую по тебе!

Твой Ф. Ницше.

Теперь послушай, дорогой друг, меня! Письмо от госпожи В<агнер> меняет положение, и, к счастью, моё здоровье с каждым днём улучшается, так что теперь я делаю тебе второе предложение. Иммерман, а именно, против моего намерения обосноваться в уголке Женевского озера и советует мне развлечения и перемещения с места на место. То, что я придумал этой ночью, также получило одобрение моей сестры, и, следовательно, не противоречит моему нынешнему состоянию (что было бы ещё 14 дней назад). Итак: я заберу тебя 28 февраля в Хохенхайме, и мы вместе поедем в Вену.

Я предполагаю, что ты будешь там гостем своего друга, и думаю, что по его совету я найду скромное пристанище в соседней гостинице. Мы берем круговой билет на 30 дней из Штутгарта (через Ульм, Аугсбург, Мюнхен, Зальцбург, Линц, Вену, Линц, Пассау, Регенсбург, Нюрнберг, Нёрдлинген, Штутгарт) II класс, 39 гульденов южнонемецкой валюты.

Теперь все зависит от тебя: выбрать из предложений или предложить что-то третье. Только прошу тебя как можно сердечнее, если по какой-то причине тебе желательно путешествовать одному и разделить наши планы на каникулы, сказать мне об этом. Мы так счастливы, что можем быть откровенными, да, нам даже не нужно извиняться друг перед другом.

Так что используй привилегию свободы мнения.

Напиши мне быстро ответ, также о том, не удобнее ли встретиться в Штутгарте и на каком поезде. В Байройт не выдавай моего приезда, я радуюсь, что на этот раз смогу приятно удивить.

Твой.

Этот знак жизни, дорогой и уважаемый господин доктор, должен лишь сказать вам, что жить плохо: иначе я не оставил бы без ответа ваше значительное письмо: что, к сожалению, вынужден сделать по причине болезни. Тем временем настоятельно рекомендую вам только что вышедшую книгу одной старой подруги «Мемуары идеалистки» Штутгарт, издательство Ауэрбаха. Это что-то для вас!

Ф. Н.

Мой дорогой новый друг,

не ответ, а лишь символ такого, ибо мне скорее хуже, чем лучше; как тот, кто находится под двойным гнётом боли и скуки, должен этого ожидать. Герсдорф приедет в следующий понедельник — только в понедельник! я нетерпелив.

Ваш визит оставил во мне искреннее сожаление, что я снова узнал о том, чего мне не хватает в Базеле, о человеке, с которым можно говорить о «человеке». Не хотим ли мы взять это, я думаю, общее стремление за основу дружбы и на этой основе строить надежду на более частые встречи? Для меня это была бы высокая радость и большая польза, если бы вы согласились сказать «Да!».

Живите хорошо, мой дорогой друг, и примите мою и моих близких сердечную благодарность за ваш визит!

Ф. Н

Дорогой друг,

Ты видишь, как обстоят дела — ведь я сам не могу писать и вынужден, образно говоря, прибегнуть к перу и руке моей сестры. Было глупостью думать о Вене для меня, простительной глупостью для того, кто стремится как можно дальше уйти от монотонности болезненного состояния. Но ещё до получения твоего письма ухудшение моего самочувствия достаточно прояснило мне, что я не должен себе ничего подобного позволять, только я хотел, чтобы в случае, если я не поеду с тобой, мой второй вариант стал для тебя поводом для более приятного отдыха, чем ты можешь ожидать сейчас в компании больного.

Как обстоят дела, я, конечно, не достиг этой цели, что искренне сожалею, тем более что должен думать, что моё последнее письмо только сбило тебя с толку и мучило. Мы оставляем всё как есть, как уже говорилось в моей телеграмме, и шестое этого месяца, таким образом, временно будет сроком твоего прибытия, предполагая, что желания твоих родителей не противоречат этому плану.

Пещера Баумана готова принять тебя в своё нутро, а от пещеры мы отправимся дальше к морю, лесу и скалам. Более точный план мы составим здесь вместе. — Я уже несколько недель не посещаю лекции и стал жертвой боли и скуки одновременно. Мне одинаково сильно хочется здоровья и перемен!

С сердечными приветами от моей матери и сестры я

твой
Ф. Н.

Моя дорогая мать и сестра

только совсем краткий отчёт. Здоровье более или менее устоялось, к моему удивлению. Вчера погода была очень переменчивой, но с небесным освещением. Сегодня совсем мрачно. Очень холодно! Мы — единственные жители Принтаньера, у нас рядом Шийон, как боковой передний план всех видов. Мы протягиваем ноги к камину. Здесь хорошо, хозяин — баденец.

Стоимость пансиона 5 франков, всё включено.

Я спал нормально, но проснулся с головной болью. Посмотрим, как пойдёт сегодня. Воздух бодрящий, за всё путешествие я чувствовал его обновляющую силу.

Думайте обо мне без тревоги, я верю, что будет лучше. Когда я вчера с особым пафосом выразил эту уверенность, сверкнула молния, и я принял это как утвердительный знак.

С сердечной любовью, ваш.

Но это зима, ничего не поделаешь, недавно меня засыпало снегом. Пусть тебе ещё немного нравится в тёплой комнате, моя добрая мать.

Большое спасибо за письма, жёлтые H. и прочее. Здесь у нас отвратительная погода, день за днём. Со вчерашнего утра моросящий дождь. В четверг у меня полдня болела голова, а потом весь пятницу пролежал в постели: скверный день! С тех пор стало лучше. Мы всегда единственные гости в отеле. Получение жёлтых H. исполнило заветное желание. Несмотря на это, мы много гуляем и шлёпаем по грязи. В целом очень рад быть здесь. Ответил офицеру. Кракер поблизости, ещё не виделись. Больше никого. Читаем «Обручённых» Манцони и жалею, что не услышал от тебя об этом великолепном произведении, оно невинно, как ягнёнок. О сообщении г-на Буркхардта я очень огорчён. Сердечные приветы тебе и нашей дорогой матери.

Дошла ли моя последняя весточка на открытке? Надеюсь. С тех пор дела пошли лучше. Вчера первый прекрасный день, мы были в Глионе. Сегодня сильный ветер, бурное море. Природа в целом отстаёт на 3 недели по сравнению с предыдущими годами. — Дочитал Манцони. Много гуляю, хороший сон. Однако я всё ещё не вполне доверяю улучшению. Плохая организация с педагогом не выходит у меня из головы. — Герсдорф остаётся до конца месяца.

Проведите ещё хорошие, сердечные дни вместе, моя добрая мать и сестра, и вспоминайте утешительно о вашем Ф.

Верный Овербек написал.

Получать письма, большое спасибо.

Полная зима! Уже два дня засыпано снегом. Сегодня ясный, прекрасный, холодный день.

«Самый старый житель» и так далее!

Мы всё ещё вдвоём. Санатории в Монтрё нас не привлекают.

Сегодня, боюсь, будет плохой день. Совсем не спал.

Здесь о нас хорошо заботятся, и мы сжигаем много дров в каминах. Гуляем в любую погоду, хорошую и плохую. Озеро и остаётся чем-то великолепным. Приветствую вас от всего сердца.

Возможно, мой последний привет тебе перед твоим отъездом? К сожалению, ты пережил самый зимний из всех базельских зим, и мало приятного к тому же! В другой раз будет лучше. Тем временем прими самую сердечную благодарность за визит, помощь, заботу и всевозможные усилия! — В целом мне лучше, плохая погода загоняет в комнату, холодная комната выгоняет на улицу, так что я все же гуляю по 5—6 часов в день. Полная зима или дождь с грязью — единственное разнообразие. Но я остаюсь, пока это возможно; мне это идет на пользу. В Базеле 1) моя кровать слишком теплая; 2) я очень скучаю по большому пледу. 3) ты навещал фрау Баумгартнер? 4) я рад, что университет переезжает. 5) книги отправлены книготорговцам? (Штрауса я не хочу) Пришлите мне еще толстые старые штаны. С наилучшими пожеланиями и благодарностью за письма.

Ваш Ф.

Моя дорогая Лизбет, завтра (в среду) друг Герсдорф уезжает и появится у тебя в четверг около 11 часов утра, чтобы рассказать о мне.

Вчера мы были в Бексе, который нам очень понравился, только для меня это слишком дорого (день обходится в 12 франков во всём)

Сегодня только самый сердечный привет!
Твой Ф.

Пожалуйста, моя дорогая добрая Элизабет, пришли мне адрес фрау фон Мейзенбуг. Я всё ещё здесь, последние дни после отъезда Герсдорфа прекрасны, я гуляю весь день.

Возможно, я всё же приеду к тебе в следующую среду. У меня всё хорошо. Теперь посмотрим, как будет в Базеле. Переход в семестр не должен стать прыжком.

Я очень радуюсь возможности снова поговорить с тобой. Скажи, могу ли я теперь в отношении педагогиума положиться на желаемое устройство?

Ф. Н.

Пожалуйста, пришли адрес немедленно мне.

Моя дорогая сестра, у меня снова был плохой день, и я предпочитаю подождать здесь еще несколько дней и погулять. На самом деле, здесь стало красиво только после отъезда Герсдорфа, особенно немного теплее.

Сегодня утром я думал получить адрес фрейлейн фон Мейзенбуг, о котором просил? Но почта ничего для меня не принесла. Я собираюсь сегодня утром навестить Кракерна.

Я все еще единственный гость здесь.

С самыми теплыми приветствиями Твой
Брат.

Я упрекаю себя за то, что не написал тебе, дорогой хороший друг, который в наказание одарил меня вторым письмом! Я вижу, в каком простительном настроении ты находишься и как у тебя достаточно счастья, чтобы можно было им поделиться. Вот сижу я здесь, я одинокий человек по-прежнему: сидеть, конечно, нужно понимать совсем небуквально, ибо я поднимаюсь и спускаюсь с утра до вечера и достигаю часов настоящего чувства счастья, посреди многих неудобств — ты ведь знаешь, как мои физические страдания часто бывают до смешения похожи на «моральные»; и это чувство счастья поэтому всегда что-то большее, чем отсутствие головной боли.Мне кажется, будто во многих вещах я оказался в западне — здоровье для меня означает выбраться из неё. Это счастье я иногда предвкушаю, бродя по горам, я не знаю ничего лучше («Довольно грустно!» — скажешь ты, и будешь прав!)

Завтра я еду в Женеву. Я боюсь нового города, как дикого зверя; визит в Лозанну имел совершенно бергамаскский характер, мне было дурно и тоскливо, и я почувствовал облегчение, когда снова увидел луну над замком Шийон и снежные вершины Савойи, сияющие в мягко-холодную ясную ночь. Я написал господину фон Зенгеру; если с первого раза у меня ничего не выйдет, я сразу же вернусь в Базель.

Глаза не позволяют мне писать больше. То, что alma mater должна маршировать в казарму под твоим предводительством, восхищает меня. Будь здоров

Верный тебе

Самые дружеские приветы госпоже Бауманн!

С четверга после полудня в Женеве. Я чувствую себя хорошо; только в пятницу мне пришлось весь день тихо сидеть дома. Зенгер — чрезвычайно замечательный человек и друг; в четверг вечером я провел в семье Кёкерт. Фрау Диодати находится в сумасшедшем доме. Сегодня концерт; завтра тоже, Зенгер по моей просьбе исполняет увертюру "Бенвенуто Челлини" Берлиоза и кое-что другое. Красота Женевы приводит меня в блаженное изумление, здесь я хотел бы умереть, если не жить. Мое первое почтение было отдано Вольтеру, чей дом в Ферне я посетил. — В понедельник вечером я буду у тебя!

Моя госпожа

Вы пишете сегодня вечером что-то для меня, я тоже хочу написать что-то для Вас. —

Соберите всё мужество своего сердца, чтобы не испугаться вопроса, который я Вам задаю: Хотите ли Вы стать моей женой? Я люблю Вас, и мне кажется, что Вы уже принадлежите мне. Ни слова о внезапности моего чувства! По крайней мере, в этом нет вины, поэтому ничего и не нужно оправдывать. Но я хотел бы знать, чувствуете ли Вы то же, что и я — что мы никогда не были чужими друг другу, ни на мгновение! Разве Вы не верите, что в союзе каждый из нас станет свободнее и лучше, чем мог бы быть в одиночестве, то есть excelsior?

Хотите ли вы рискнуть пойти со мной, как с тем, кто искренне стремится к освобождению и улучшению? По всем путям жизни и мышления?

Теперь будьте откровенны и ничего не утаивайте. О этом письме и моем запросе никто не знает, кроме нашего общего друга господина фон Зенгера. Завтра в 11 часов я возвращаюсь в Базель на скором поезде, я должен вернуться; мой адрес в Базеле я оставлю. Если вы можете ответить "Да!" на мой вопрос, то я сразу же напишу вашей матери, и тогда я попросил бы вас сообщить мне её адрес. Найдите в себе силы быстро решиться, "Да!" или "Нет" — так что ваше письменное слово достигнет меня до завтрашнего 10 часов в Hôtel garni de la Poste.

Желаю вам всего хорошего и благого навеки

Фридрих Ницше

Глубокоуважаемая фрейлейн

около 14 дней назад был воскресный день, который я провел в одиночестве на Женевском озере и совсем рядом с Вами, с утра до лунного вечера: я дочитал Вашу книгу с обновленными чувствами и все время повторял себе, что никогда не переживал более священного воскресенья; настроение чистоты и любви не покидало меня, и природа в этот день была не чем иным, как отражением этого настроения. Вы шли передо мной как высшее "Я", как гораздо более высокое —, но все же более ободряющее, чем пристыжающее: так Вы парили в моем воображении, и я соизмерял свою жизнь с Вашим примером и спрашивал себя о многом, чего мне не хватает. Я благодарю Вас за гораздо большее, чем за книгу.

Я был болен и сомневался в своих силах и целях; после Рождества я думал, что должен отказаться от всего, и не боялся ничего больше, чем долгой жизни, которая без высших целей давит как невыносимая ноша. Сейчас я здоров и свободен, и задачи, которые нужно выполнить, снова стоят перед моими глазами, не мучая меня. Как часто я желал, чтобы вы были рядом, чтобы задать вам вопрос, на который может ответить только более высокая мораль и сущность, чем я! Из вашей книги я теперь черпаю ответы на очень конкретные вопросы, которые касаются меня; я верю, что не должен быть доволен своим поведением, пока не получу вашего одобрения.

Ваша книга для меня — более строгий судья, чем Вы, возможно, были бы лично. Что должен сделать человек, чтобы, глядя на образ Вашей жизни, не быть обвиненным в немужественности? — часто спрашиваю я себя. Он должен сделать всё то, что сделали Вы, и ничуть не больше! Но, скорее всего, он не сможет этого, ему не хватает верно ведущего инстинкта всегда готовой помочь любви. Одно из высших побуждений, которое я лишь благодаря Вам начал предчувствовать, — это материнская любовь без физической связи между матерью и ребенком; это одно из величайших откровений милосердия. Подарите мне немного этой любви, моя глубокоуважаемая подруга, и увидьте во мне того, кто как сын такой матери нуждается, о, как сильно нуждается!

Мы многое скажем друг другу в Байройте: ибо теперь я снова могу надеяться, что смогу туда поехать; в то время как несколько месяцев я был вынужден отказаться даже от мысли об этом. Если бы я теперь, будучи более здоровым, мог Вам чем-то помочь! И почему я не живу рядом с Вами!

Живите хорошо, я есть и
остаюсь Ваш в
истине
Фридрих Ницше.

Я очень благодарен за письмо Мадзини —

Мой любимый друг, я снова здесь с позавчерашнего дня, прожил 4 недели на Женевском озере, у замка Шийон, и последнюю неделю в Женеве у дружественных людей. Я стал намного здоровее и внутренне освободился, полон надежд, снова предан своим планам и целям — после тяжелого, почти невыносимого времени, когда я отчаивался во всем. В Женеве я приобрел истинного друга, обогащение для всех нас, ты познакомишься с ним в Байройте — это генеральный директор Женевского оркестра Хуго фон Зенгер. Это мой большой урожай от этой поездки. Я должен оставаться верным себе, чтобы оставаться верным вам, моим истинным друзьям, но скепсис и недоверие точили меня.

Как ты, любимый? Я часто мучился мыслью, что не могу до тебя достучаться, что не могу быть для тебя сейчас чем-то. Это была не только дистанция. Давай жить лучше, и в этом будем вечно чувствовать себя близкими. Я твой, поверь мне сегодня.

Ф. Н.

Дорогой друг, накануне Зелёного четверга я вернулся из Женевы, где провёл 6 дней, очень насыщенных и богатых опытом. Неделю до этого, которую я прожил в Пританьере единственным гостем после твоего отъезда, я использовал в основном для внутреннего сосредоточения и очищения и снова обрёл власть над многим болезненным, прихотливым и унылым, но особенно я вновь представил себе свои цели с новой жаждой и потерял склонность (которой я мучил и тебя!) быть несправедливым к себе. Я снова обрёл «чистую совесть», сделав столько, сколько мог, для своего освобождения и тем самым оказав истинную услугу другим людям.

На этом пути я снова иду вперед и больше не позволяю себе отчаянных взглядов назад и вперед. Я очень многим обязан книге нашей великолепной подруги Мейзенбуг и не забуду тот единственный воскресный день, который я провел в высшей моральной близости с ней, с утра до ночи на свежем воздухе.

Пребывание в Женеве пришло как раз вовремя, как своего рода подтверждение и усиление того, что было решено в одиночестве. Прежде всего, для обогащения всех нас, я обрел истинного друга в лице г-на фон Зенгера. Я не знаю, как в нескольких словах сказать, сколько я при этом выиграл.Du познакомишься с ним, пока что я ничего не говорю.

Когда мы снова встретимся, я расскажу тебе о Ферне, резиденции Вольтера (которому я принес свои искренние почитания), о великолепном и все же удивительно горном и свободолюбивом Женеве, о вилле Диодати, о некоторых людях, о лучшем сапожнике в Женеве (знаменитом коммунаре), о Concert populaire, где ради меня исполнялась увертюра "Бенвенуто Челлини" Берлиоза, о госпоже Зенгерс, очень характерной англичанке, и ее странных детях Лейле и Агеноре, о мадам де Соссюр, банкире Кёккерте (бывшем...

Виртуоз), от двух милых русских женщин в английском пансионе, от поездок в Савойю, от открытия, что я, оказывается, великий пианист, от многочисленных моралистических бесед, от г-на Янсена и маклера и т.д. и т.п. В основном же я понял вот что: единственное, что люди всех видов по-настоящему признают и перед чем склоняются, — это высоконравственный поступок. Ни за что на свете не делать шага к приспособленчеству! Большого успеха можно добиться, только оставаясь верным себе. Я вижу, какое влияние я уже имею, и не только себя, но и многих растущих вместе со мной людей повредил бы или уничтожил, если бы стал слабее и скептичнее.

С практической пользой для тебя, мой любимый друг: я умоляю тебя, не принимать во внимание многое из того, что я говорил тебе в слабые часы о твоем браке. Ни за что не заключать брак по расчету! (как все те браки, которые ты мне до сих пор называл и которые тебе предлагали другие) Давай в этом вопросе чистоты характера не будем колебаться!

Десять тысяч раз лучше всегда оставаться одному — вот теперь мой девиз в этом деле.

Ещё раз благодарю тебя от всего сердца за жертву твоего отпуска и за твои верные дружеские услуги, ценность которых для меня ты не должен ни на мгновение ставить под сомнение мучительными мыслями. В другой раз всё должно быть веселее и смелее, на этот раз я в целом был болен и, в частности, морально болен; не стоит так много говорить о злобе мира, но о продвижении и осуществлении добра и справедливости; при этом уходит всякая унылость, и каждая мышца напрягается крепче.

С благодарной любовью
твой
Ф. Ницше

Моя сестра и ректор Овербек шлют сердечные приветы.

Наконец, мой дорогой друг, ты должен услышать от меня что-то напрямую! Волны между тем прошли над моей головой, и зима приняла для меня поистине жуткий и ужасный характер. Но вот уже четыре недели я брожу по Женевскому озеру, недалеко от замка Шийон, среди снега, дождя, бури и солнечного света, и снова нашел себя. Это значит — вера в свои цели, обязательство перед своими задачами и мужество здоровья. Так что давайте плыть дальше против течения; порой душа устает, и тогда волна может отбросить тебя в сторону, и все тело трещит.

Последний раз я был неделю в Женеве, нашел там истинного друга в тяжелом смысле этого слова (Хуго фон Зенгер, генеральный директор Женевского оркестра) и сделал значительные открытия. Вернувшись, я нашел твою программу и понял из нее обширный характер твоей деятельности и уважаемое положение учителя, которое ты там занимаешь. Это твой Шийон и твой Женев, это я хорошо вижу, я от всего сердца надеюсь, что ты сможешь унести оттуда высший выигрыш — здоровье души.

Я почитаю, как только я снова обрету себя, только одно — ежечасно и ежедневно — моральное освобождение и неподчинение и ненавижу все унылое и скептическое. Через ежедневную нужду поднимать себя и других выше, с идеей чистоты перед глазами, всегда как excelsior — так я желаю своей жизни и жизни своих друзей.

С сердечной любовью
Твой
Ф. Ницше

Глубокоуважаемая фрейлен

Вы достаточно великодушны, чтобы простить меня, я чувствую это из мягкости Вашего письма, которого я, правда, не заслуживал. Я так много страдал, вспоминая о своём жестоком насильственном поступке, что не могу быть достаточно благодарен за эту мягкость. Я не хочу ничего объяснять и не знаю, как оправдаться. Только у меня есть последнее желание выразить, чтобы Вы, если когда-нибудь услышите моё имя или снова увидите меня, не думали только об ужасе, который я Вам внушил; я прошу Вас при любых обстоятельствах верить, что я хотел бы исправить то зло, которое причинил.

С уважением Ваш
Фридрих Ницше

Дорогая подруга, я действительно не знаю, как мне благодарить вас за то, что вы высказали и предложили в своём письме; позже я расскажу вам, как своевременно было сказано это слово и как опасной могла бы стать моя ситуация без него: сегодня я сообщаю вам только, что я приеду, чтобы провести с вами год в Фано. Я поговорил с президентом местного университетского куратория о возможности отпуска с октября 1876—7; окончательный ответ на мой запрос можно будет дать только через 14 дней, но то, что мне предоставят полную свободу, совершенно точно: на это вы можете положиться!

Истинно, ни с кем другим я не хотел бы провести сейчас год так, как с вами — вы можете воспринимать это в самом буквальном смысле! Если бы я захотел объяснить вам почему — вы бы увидели, как сильно я вас люблю и уважаю!

Нашему другу Бреннеру я не могу пожелать лучшей участи, чем оказаться под защитой вашей материнской любви. Я постараюсь быть ему полезным и с моей стороны, я многое пережил и много хорошего впереди; возможно, он сможет извлечь для себя что-то из ретроспективы и перспективы.

Эти дни я почти всегда думал о „Fanum Fortunae“: для меня это должно быть „храмом счастья“!

Моё счастье будет в том, чтобы делать то, к чему меня побуждает внутренний голос; иного я не хочу. Но это, конечно, очень много, и, возможно, самый нескромный притязание на счастье. — Вы познакомитесь с очень несовершенным человеком во мне. <В благодарности и почтении преданный Вам

Ваш Фридрих Ницше.>

Вашу книгу я распространяю повсюду, друг Овербек прочитал её первым произведением вместе со своей невестой. Я подарил её одной англичанке, жене г-на фон Зенгера в Женеве, моего нового друга. — В этой книге Вы живёте и не перестаёте приносить людям истинное добро.

Если бы мне, мой дорогой господин доктор, пришлось рассказать вам, через что я прошёл с Рождества и как тонкой стала нить жизни и как я почти отказался от мысли пережить этот Байрейтский летний сезон — я не доставил бы вам радости и самому себе создал бы неприятные воспоминания. Достаточно сказать, что теперь всё идёт лучше, то есть, как всегда у меня, более надежно; с надеждой возвращаются все старые планы и замыслы, от которых я менее охотно откажусь, чем от жизни: и с планами перед моей душой снова появляются старые товарищи и единомышленники. О вас я недавно читал в газете Фричшена: сообщалось об успешном концертном турне, анонсировалось участие в Альтенбургском фестивале.

Теперь я тоже верю, что мы встретимся в Байройте, ибо я думал во время того концертного турне о какой-то связи с Байройтом и, вероятно, не ошибся. Моя сестра предложила вам возможность для третьей серии представлений, вы не приняли её определенно и намекнули на надежды, которые, конечно, были более обширными, чем чтобы мы не должны были от всего сердца желать их исполнения. Могли бы вы теперь сообщить нам намёк о том, как обстоят дела с теми надеждами? Если с ними всё хорошо, то мы уже знаем подходящее применение для предложенного вам права: в частности, я бы с удовольствием предоставил таким образом своему другу Овербеку доступ в Байройт.

Я думаю, мы можем говорить об этом пункте с полной свободой? Так что, пожалуйста, только слово, чтобы всё было ясно!

Мои и моей сестры почтительнейшие приветы и пожелания.

С дружеским рукопожатием
ваш
Ф. Ницше

Как я был бы рад услышать что-нибудь от тебя, дорогой друг! Но я могу себе представить, что у тебя сейчас нет никакого желания писать письма. Мне немного тревожно, что твой «роман» еще не анонсирован, надеюсь, тебе не встретился новый гоблин. От меня ты получишь несколько строк, которые я написал тебе по возвращении с Женевского озера (с адресом в Йену). Я чувствую себя довольно сносно, только глаза не хотят служить. Но голова и желудок в порядке, я также не перенапрягаюсь и показал своим студентам пару старых благочестивых лошадок, на которых могу ездить полусонным. — Моя работа, для которой я собираю все силы, — это месяц в Байройте. На Рождество я не думал, что доживу до него.

Один молодой музыкант, который ради меня приехал в Базель на несколько лет и которого я очень ценю за его талант и доброту души, помогает мне во всём. Теперь я хотел бы помочь ему в одном деле: я думаю, как мне сделать так, чтобы он попал в Байройт. К сожалению, через Вагнера это, как я точно знаю, невозможно. Не осталось ли у тебя одного цикла из 4 вечеров? Я слышал, что ты гордый владелец двух патронажных билетов. Не дал бы ты по моей просьбе этому музыканту право на них? Его зовут Кёзелиц, и он — композитор-инструменталист, который как достойный и истинно учащийся сидел бы среди хаоса байройтских гостей.

Пожалуйста, только слово об этом запросе, мой верный любимый друг.

Я твой
Ф. Н.

Уважаемый господин президент,

когда я вступил в свою нынешнюю университетскую и школьную должность на Пасху 1869 года, я сделал это в ожидании, что когда-нибудь я наверстаю то, что мне пришлось отказаться, при внезапном переходе от учебных лет к преподавательским, — а именно, совершить большую поездку на юг для более свободного научного образования. Различные личные причины побуждают меня выразить желание, чтобы именно в этом году (с середины октября) мне было разрешено это путешествие; из этих причин я выделяю только одну: за последние 7 лет я стал все более болезненным, я пережил многие тяжелые времена и, в частности, прошлой зимой находился, как мне кажется, в опасном состоянии здоровья.

Прошу Вас, уважаемый господин президент, представить мою просьбу на рассмотрение достопочтенной куратории

чтобы мне с осени 1876 года был предоставлен более длительный, как минимум годичный отпуск.

На время моего отсутствия я, как само собой разумеется, полностью отказываюсь от жалования, которое мне до сих пор полагалось.

С особым уважением
Др Фридрих Ницше
Проф. о. п.

В такой день, как день вашего рождения, глубокоуважаемый человек, имеет право только самое личное выражение; ибо каждый пережил через вас что-то, что касается только его, в его самых глубинных внутренних чувствах. Такие переживания нельзя сложить, и поздравление от имени многих сегодня было бы меньше, чем самое скромное слово отдельного человека.

Прошло почти ровно семь лет с тех пор, как я впервые посетил вас в Трибшене, и в день вашего рождения я не могу сказать вам ничего больше, кроме того, что с тех пор каждый май я праздную свой духовный день рождения. Ибо с тех пор вы живете во мне и непрерывно действуете как совершенно новая капля крови, которой у меня, безусловно, не было раньше.

Этот элемент, который берет свое начало в вас, движет, пристыжает, ободряет, подстегивает меня и не дает мне покоя, так что я почти мог бы захотеть сердиться на вас за это вечное беспокойство, если бы я не чувствовал совершенно определенно, что это беспокойство непрерывно побуждает меня становиться свободнее и лучше. Таким образом, я должен быть глубоко благодарен тому, кто вызвал это в вас, с самым глубоким чувством благодарности; и мои самые прекрасные надежды, которые я возлагаю на события этого лета, заключаются в том, что многие будут подобным образом потрясены вами и вашим трудом и таким образом получат долю в величии вашего существа и жизненного пути.

Чтобы это произошло, это сегодня мое единственное пожелание счастья для вас (где еще можно пожелать вам счастья, которое вы могли бы иметь?) примите его дружелюбно из уст

Вашего истинно преданного
Фридриха Ницше.

Фрау> Вагнер

Бух Мейзенбуг

Шиллинг Г-н фон Зенгер.

Манцони Стерн

Майнлендер.

Графиня> Агульт!

Кёзелиц.

Эрлих

Мисс Циммерн.

Перевод Баумгартнера.

Роман Роде.

Давайте же искренне порадуемся вместе, что твоё произведение готово, мой любимый друг; у меня всегда были опасения, ибо я предчувствовал, что оно станет μέγα βιβλίον, и знал, что до сих пор во многих отношениях оно было μέγα κακὸν. Теперь оно здесь, к тому же обёрнуто в красивую обложку и сияет и радует меня. Оно сразу же разочаровало меня очень приятным образом, ибо я немного боялся, как бы моя скромная филологическая мудрость на этой отдалённой области не оказалась полным безумием.

То, что греки более раннего времени основывали воспитание мужчин на этой страсти и, пока они придерживались этого старого воспитания, в целом недоброжелательно относились к сексуальной любви, кажется мне безумным, но, по-видимому, это правда. На страницах 70 и 71 я думал, что ты должен будешь напомнить об этих вещах. Эрос как πάθος каλῶς σχολάζοντες в лучшие времена — это педерастический: Мнение об Эросе, которое ты называешь «несколько эксцентричным», согласно которому афродизийское в Эросе не является существенным, а лишь случайным и акцидентальным, и главное — это φιλία, не кажется мне таким уж негреческим. — Но мне кажется, что ты намеренно избегал всей этой области; даже И. Буркхардт никогда не говорит об этом в колледже.

Однако мне следовало бы молчать о таких вещах.Но я должен выразить ещё одно большое удивление, связанное с открытым ртом: что ты за странный человек! В эти последние годы, какими бы они ни были для тебя, к сожалению, именно эту книгу разрабатывать — это совершенно превышает мои способности! (между прочим, и мои таланты в любое время: я не смог бы этого сделать, даже если бы захотел) Филологический демон так сидит в тебе, что я порой содрогаюсь от его буйства (в проницательности и неукротимой учёности). Я не знаю человека, которому бы это было под силу: и что этот архифилолог при этом ещё и архичеловек, да к тому же мой лучший друг, — это поистине αἴνιγμα δύσλυπου, но, кроме того, «хороший дар Бога!»

Прощай, мой верный друг.

С музыкантом Кёселицем мы ещё попробуем сделать это по-другому. Овербек пишет в эти дни.

За все твои сообщения, дорогой друг, большое спасибо; они застали меня в хорошем состоянии, кажется, действительно, что жуткое состояние зимы, как призрак, прошло, теперь у меня снова уютно.

Слово с его двойным смыслом напоминает мне, что я могу кое-что выдать, что в остальном всё ещё секрет (и пока должно оставаться им): что я собираюсь с октября на год поехать в Италию, следуя приглашению лучшей подруги в мире, фрейлейн фон Мейзенбуг.

Пока у меня нет окончательного разрешения властей на это, но, вероятно, оно мне будет дано, тем более что я добровольно (чтобы не обременять такое маленькое сообщество) отказался от всего своего жалования на этот период. Свобода! Ты не поверишь, как полной грудью я дышу, когда думаю об этом! Мы будем жить в величайшей простоте в Фано (на Адриатическом море). Это моя новость. — Все мои надежды и планы на окончательное духовное освобождение и неустанное движение вперед снова расцветают; доверие к себе, я имею в виду к своему лучшему "я", наполняет меня мужеством.

Даже состояние моих глаз ничего не меняет (Шисс находит их еще хуже, чем раньше, мне нужен писец, это факт). Лекции очень хорошо посещаются, на одной около 20, на другой около 10, и столько же в семинаре. — Жениться не собираюсь, в конце концов, я так ненавижу ограничения и вплетение в всю эту «цивилизованную» систему вещей, что вряд ли какая-нибудь женщина будет достаточно свободомыслящей, чтобы следовать за мной. — Все больше греческие философы предстают перед моими глазами как образцы достижимого образа жизни. Я читаю «Воспоминания» Ксенофонта с глубоким личным интересом. — Филологи находят их смертельно скучными, ты видишь, как мало я филолог.

Роман Роде вышел — очень достойный прочтения и для тебя, кстати, это свидетельство самого безумного рода о хороших и редких качествах автора. Вчера Вагнер написал мне длинное письмо, чтобы сделать меня гордым и счастливым, насколько это касается меня.

Бедный, бедный Рау! — Нам всем следует вовремя научиться верить в неценность жизни, каждый получает свою смертельную рану. Я размышляю, как бы сделать ему маленькую радость, в знак моего большого сострадания.

Я с сожалением слышу, что Овербек как раз попросил тебя на вторую серию фестивалей. Это вряд ли вписывается в твои планы. Но в каких-то вещах мы всегда в конечном итоге несвободны и должны утешаться тем, что хотели разумного. — Моя сестра пригласила доктора Фукса на третью серию давно; как теперь выясняется, без этой помощи он бы вообще не попал туда. —

Новый Эмерсон немного постарел, тебе не кажется? Ранние эссе гораздо богаче, теперь он повторяется, и в конце концов он слишком влюблён в жизнь. —

Будь здоров, оставайся ко мне добр,
я твой
старый верный
Ф. Н.

вместе с сердечными приветами от Овербека и моей сестры.

Если получится, не забудь замечательного музыканта Кёзелица.

Господину Х. Кёселицу
приветствует

Д-р Фридрих Ницше
внештатный профессор филологии

Базель.

Можете ли Вы, дорогой господин, немного ко мне зайти? Мне нездоровится.

Уважаемый господин издатель,

быстрое продвижение печати заслуживает всей моей благодарности: теперь и с моей стороны не будет недостатка, насколько корректура находится в моих руках. Сегодня вечером первый корректурный лист был отправлен Науманну в Лейпциг.

Против Ваших уважаемых предложений я ничего или почти ничего не имею возражать. Если Вы найдете свою выгоду во втором предложении (1500 экз.), то я с удовольствием готов дать на него свое согласие.

Что касается гонорара, то я не хочу умалчивать, что ожидал более высокого предложения; однако это деловые вопросы, о которых не следует и нельзя говорить на таком расстоянии. Для будущих случаев я оставляю за собой право личного согласования. На этот раз пусть останется Ваше предложение, но я добавляю еще два небольших условия, которые, как я считаю, не обременят Вас существенно:

1. пять из причитающихся мне бесплатных экземпляров будут изготовлены на особенно красивой и прочной бумаге (как праздничные экземпляры)

2. Вы берете на себя отправку бесплатных экземпляров по адресам, которые я Вам сообщу, и при этом в переплете и франко.

Вы довольны мной?
Я
Ваш преданный
Проф. Фр. Ницше.

Уважаемый господин, сегодня я отправляю Науманну продолжение рукописи. Хорошее настроение дало мне смелость завершить первоначальный план.

Преданный Вам
Ф.Н.

Уважаемый господин издатель

моя работа, согласно довольно точным расчётам, будет составлять около 96 страниц: последний корректурный лист, как я полагаю, может быть у меня уже во вторник, и таким образом все приготовления к рождению сделаны. —

На последней странице должно найтись место для замечания о праве перевода, то есть на стр. 96 или 98. —

Сегодня Вы получите адреса; на следующей неделе я отправлю Вам ещё одно письмо Р. Вагнеру, которое должно быть отправлено вместе с его экземпляром (упакованным с ним) в Байройт.

Теперь у меня ещё одна просьба: я хочу сделать небольшой подарок господину профессору Овербеку, и он должен состоять в листовских обработках симфоний Бетховена: они были изданы у Брайткопфа и Хёртеля, но, к сожалению, ужасно дороги. Не могли бы Вы достать их для меня по более низкой цене? Я был бы Вам искренне благодарен за эту услугу. Точное название:

Симфонии Бетховена.

Партитура для фортепиано

от

Ф. Листа.

1—9. Лейпциг, Брайткопф & Хёртель.

Вы можете сразу вычесть стоимость из моего гонорара. (Один музыкальный антиквар в Хайльбронне предлагает их за 12 талеров: сможете ли Вы получить похожую цену?)

Вы не приедете в Байройт?

Будьте здоровы, многоуважаемый господин.
Я остаюсь Ваш
Ф. Ницше.

1 

Господину Рихарду Вагнеру 

}

Байройт два экземпляра
фестиваля

2 

Госпоже Козиме Вагнер

3 

Господину барону фон Герсдорфу

Сельскохозяйственная академия Хохенхайм близ Штутгарта

4 

Господину скульптору Рау

по адресу господина барона фон Герсдорфа в Хохенхайме близ Штутгарта

5 

Господину профессору докторуЭрвин Роде

в Йене

6 

Г-н доктор Пауль Ре в

Штиббе близ Тюца Ргб. 

Мариенвердер

Западная Пруссия

7 

Фрейлейн М. фон Мейзенбуг

}

Оба в один пакет
фрейлейн фон М.

8 

Мадам Ольга Монод

адресовано через адрес госпожи Козимы Вагнер Байройт

9 

Г-н докторГенрих Ромундт

Учитель гимназии Ольденбург Великое герцогство Ольденбург

10 

Фройляйн Матильда Майер

Майнц Картхаузерштрассе

11 

Г-н доктор Крецер в Годесберге близ Бонна

12 

Фрау пастор Ницше в Наумбурге на Заале Вайнгартен 355

13 

Г-н докторФукс в Хиршберге, провинция Силезия

14 

Госпоже тайной советнице Ритшль

Лейпциг, Леманнс Гартен, № 4

15 

Господину асессору Густаву Кругу

Королевская железнодорожная комиссия, Дюссельдорф

16 

Господину Уго де Сенгеру, генеральному директору оркестра города Женевы / в Женеве

17 

Господину Эдуару Шюре, 704 rue d’Assas, Париж

18 

Господину профессору докторуCharles Hillebrand Флоренция

Lung’ Areo Nuovo. 36.

19 

Госпоже Марии Баумгартнер

}

Обе книги в одном

20 

Господину Адольфу Баумгартнеру, студенту филологии.

Посылка госпоже М. Б., адресованная Лёррах, Великое герцогство Баден

21 

Господину советнику профессору доктору Освальду Марбаху

в Лейпциге.

На титульном листе каждого из этих экземпляров — имя адресата и замечание, что я отправляю книгу. —

Для меня (или для моих базельских нужд) я прошу ещё 9 экземпляров, включая три оставшихся праздничных экземпляра.

Отправка мне и также Р. В. в Байройт, конечно, не может быть сделана перекрестной лентой: но все остальные отправления могут.

Дорогой друг, я отвечаю на твое письмо, которое искренне радует и волнует меня, несколькими строками о практических делах: ибо мне снова, уже 3—4 недели, ужасно плохо, и я должен пробиваться до и, прежде всего, через Байройт. — С октября я еду в Италию, мне любяще и почтительно дали отпуск на год. —

По объяснению Вагнера в музыкальном еженедельнике доступ на репетиции никому не разрешен. Газеты добавляют, что король Баварии оставил за собой генеральную репетицию как единственный гость. — Я приеду в Байройт 10 августа и должен вернуться в Базель в последние дни того же месяца из-за педагогиума.

Через неделю ты получишь мою работу. Она должна удивить вас, добрых друзей: но поспешные книготорговцы портят всякую маленькую радость.

О самой работе ни слова, разве что вздох. — В этом году твоему другу было слишком плохо. Моё счастье велико, что я всё же видел небо несколько раз голубым.

Будьте лишь храбры.
Всегда твой
Ф. Н.

Моя сестра и Овербек
сердечно приветствуют.

Мой издатель, г-н Шмицнер, получил указание вручить Вам и Маэстро два экземпляра моего последнего труда. Вы увидите из него, что я не мог выдержать, готовясь так одиноко издалека к этому великому, грандиозному лету; что я должен был поделиться своей радостью. Если бы я только мог надеяться, что здесь и там угадал и выразил отзвук Вашей радости! Я не знаю ничего прекраснее, чего бы мог пожелать.

Хотелось бы, чтобы мне удалось в этом труде сказать кое-что, что было бы обще для Вас и для меня.

Вы, конечно, знаете, с каким чувством все байрейтские друзья думают о Вас сейчас: кто из нас не должен желать выразить Вам в этом лете каким-либо образом свою величайшую благодарность? Примите поэтому с моей стороны доброжелательно попытку, которую я сегодня предпринимаю, чтобы доставить Вам небольшую радость, отправив Вам два экземпляра моего последнего труда. Для чтения их Вы, бесконечно заботливая и занятая, вероятно, найдете время и желание только после этого лета: я это предполагаю и благодарю Вас, если Вы поверите в это мое предположение.

Мой издатель получил указание вручить вам и вашей супруге два экземпляра моего последнего труда. Мне не приходит в голову ничего, что я мог бы сказать здесь в качестве предисловия или рекомендации в его пользу. Ибо каждый раз меня охватывает дрожь, когда я думаю о том, на что я осмелился: это как если бы я снова поставил на карту самого себя. Я прошу вас от всего сердца: позвольте тому, что произошло, остаться произошедшим, и окажите тому, кто не щадил себя, ваше сострадание и ваше молчание.

На этот раз мне не остается ничего другого, как попросить вас: читайте этот труд так, как будто он не о вас и как будто он не мой.

Оглядываясь на в целом мучительный год, мне кажется, что я действительно потратил все его хорошие часы на обдумывание и проработку этой книги: сегодня я горжусь тем, что смог извлечь плод и из этого периода. Возможно, несмотря на всё доброе желание, это не удалось бы, если бы я не носил в себе с 14 лет те вещи, о которых на этот раз осмелился говорить.

Думая о том, на что я осмелился на этот раз, я закрываю глаза, и меня охватывает ужас. Это почти как будто я поставил на кон самого себя.

Так я завершил книгу, которая носит ваше имя: думая о том, на что я осмелился на этот раз, я бы хотел закрыть глаза; меня охватывает дрожь. Я даже не знаю, о чём просить вас: только позвольте случиться тому, что случилось.

В этом деле вам придётся кое-что пережить, не вздрагивая: в том числе и то, что происходит сейчас:

Здесь, дорогой учитель, своего рода байрейтская проповедь. Я не мог молчать и должен был высказать многое. Тем, кто сейчас радуется, я, несомненно, увеличил радость — это сегодня моя гордость и уверенность. Как вы сами воспримете эти признания, на этот раз я не могу даже предположить.

Моя писательская деятельность имеет для меня неприятное последствие: каждый раз, когда я публикую какое-либо сочинение, что-то в моих личных обстоятельствах ставится под вопрос и должно быть снова приведено в порядок с затратой человечности. Насколько сильно я это чувствую сегодня, я не хочу выражать яснее. Когда я думаю о том, на что я решился на этот раз, мне становится дурно и тревожно на душе, и мне кажется, что со мной происходит то же, что и с всадником на Боденском озере.

Если бы я думал о вас хоть немного иначе, я бы не опубликовал это сочинение. Но вы однажды, в своем самом первом письме ко мне, сказали мне что-то о вере в немецкую свободу: к этой вере я обращаюсь сегодня; только из нее я мог найти мужество сделать то, что я сделал.

Сердцем, полным и преданным, ваш

Фр. Н.

Глубокоуважаемая госпожа!

Вы, конечно, знаете, с каким чувством все байрейтские друзья думают о Вас. Кто из нас не должен желать в этом лето каким-либо образом выразить Вам свою величайшую благодарность! Примите же милостиво с моей стороны попытку, которую я сегодня осмеливаюсь предпринять, чтобы доставить Вам радость: тем, что я посылаю Вам один из двух праздничных экземпляров моего последнего сочинения. Вы увидите из него, что я не мог вынести, чтобы так одиноко, издалека, готовиться к великому грандиозному событию этого лета, что я должен был поделиться своей радостью. — Если бы я только мог надеяться, что здесь и там угадал и выразил отзвук Вашей радости! — Я не знал бы ничего прекраснее, чего бы мог пожелать.

Преданный и глубоко преклоненный
Ваш
Фридрих Ницше

Уважаемая госпожа

мой издатель получил указание вручить Вам экземпляр моего последнего труда: что, как я предполагаю, произойдёт сегодня или завтра.

Вы проявили такое любящее, постоянное и самоотверженное участие к моему предпоследнему творению, что сегодня, несомненно, будете радоваться вместе со мной от всего сердца. Таким образом, дереву этого в целом столь плохого года удалось сбросить плод!

Преданный Вам
Д-р Ф. Ницше

Уважаемый господин издатель,

огромное спасибо! — Всё дошло до меня, и всё доставило мне искреннюю радость.

Оформление праздничных экземпляров роскошно красивое. Не стоит забывать и о изящном креплении золотого гарнитура.

Издание симфоний Бетховена — то самое, которое я искал: только я имел в виду цену в три раза выше.

Печать корректная и чистая и делает честь господину Науманну. —

Моё самочувствие снова плохое уже несколько недель. Осенью я уезжаю на год на юг: я беру с собой свои планы и, надеюсь, вернусь оттуда со здоровьем, необходимым для их чрезвычайно сложного осуществления.

Тем временем, уважаемый
господин, будьте здоровы!
С глубоким уважением
Ваш
Др. Ф. Ницше

Во вторник уже пришло телеграмма из Байройта.

Уважаемый господин доктор,

прекрасные приветствия от меня и ничего больше! Ведь вы, безусловно, найдёте меня в Байройте, в каком бы из трёх циклов вы ни прибыли. Возможно, там найдётся час для более личной беседы. Вы видите, я выражаюсь осторожно, ибо там я не столь хозяин сам себе, как в других местах. Все мои ближайшие друзья приезжают туда, и многие из дальних. Так что вам не будет недостатка в связях с «обществом».

Хорошо и правильно, что вы приезжаете!

Ваш преданный
Д-р Ф. Ницше.

Будь это к лучшему, дорогой верный друг, что ты мне сообщаешь, к истинно лучшему: этого я желаю тебе всем сердцем. Так ты хочешь в году спасения 1876 построить своё гнездо, как наш Овербек, и я думаю, что вы не исчезнете для меня, став счастливее. Да, я смогу думать о тебе спокойнее: даже если я, возможно, не последую за тобой в этом шаге. Ведь тебе была так необходима полностью доверяющая душа, и ты нашёл её и тем самым себя на более высокой ступени. Мне это не так нужно — за редкими днями исключением. —

Возможно, у меня здесь злая пустота.

Этой ночью мне пришло в голову сделать из этого стих; я не поэт, но ты меня поймёшь.

Идёт странник через ночь

Твёрдым шагом;

И кривые долины и долгие высоты —

Он берёт их с собой.

Ночь прекрасна —

Он шагает вперёд и не стоит на месте,

Не знает, куда его путь ещё ведёт.

Тут поёт птица через ночь. —

— „Ах, птица, что ты сделала?

Что смущаешь мой разум и шаг

И льёшь сладкую сердцу печаль

На меня, так что я должен стоять

И слушать должен,

Чтобы истолковать твой звук и привет?“

Добрая птица молчит и говорит:

„Нет, странник, нет! Тебя я не приветствую

Этим звуком!

Я пою, потому что ночь так прекрасна:

Но ты должен всегда идти дальше

И никогда не понимать мою песню!

Иди же прочь —

И если твой шаг лишь издалека прозвучит,

Я снова начну свою ночную песню,

Как только могу.

Прощай, бедный странник!“

Так говорилось мне ночью после получения твоего письма.

Ф. Н.

Вместе с самыми сердечными поздравлениями от моей сестры.

Дорогой добрый друг, Ты глубоко тронул меня своим письмом, я благодарю Тебя от всего сердца. Ты действительно лучше, чем кто-либо другой, знаешь, как мне на душе. — Книга себя оправдала, я думаю об этом с большим спокойствием. В<агнер> написал: «Друг! Ваша книга потрясающая! Откуда у Вас только опыт обо мне? и т.д.». Также госпожа Вагнер и Якоб Буркхардт дали свидетельства. —

А помолвка Роде? Да, между небом и землей происходят чудеса! «Да победит добро», говорит Эсхил. —

Наглые условия из Байройта вынудили меня расторгнуть там свою квартиру. Могу ли я провести одну неделю, когда у Тебя свободна комната, у Тебя?

Поздравляю Тебя с художественным произведением Овербека, от которого я получил удовольствие, какого едва ли ожидал. Благодаря духу, остроумию и изяществу мысли Ты превзошел все, что Овербек получил до сих пор, в этом я убежден. Это очень благородный подарок, своего рода диплом дружбы.

Прощай, вернейший!
Ф. Н.

Здоровье с каждым днем все плачевнее! Что же будет! — Иначе без желаний, без иллюзий! —

Дорогая хорошая сестра,

я почти пожалел! Потому что до сих пор всё было ужасно. С воскресного полудня до понедельничной ночи — головная боль, сегодня — усталость, я даже не могу держать перо.

В понедельник я был на репетиции, мне совсем не понравилось, и я должен был уйти. С Гисселем всё улажено. Я переехал, но провожу день у фрейлейн фон Мейзенбуг, у которой есть прекрасный прохладный сад. Там я и обедаю, пока ты не приедешь и не наведешь наш порядок в доме. Дочь Катарины готова.

Здесь невыносимо душно. Только что была гроза. — Прилагаю письмо. Добрый Фойстель — чрезвычайно почтенный и порядочный.

Никогда я не был так хорошо обеспечен в путешествии, как на этот раз, продукты — образцовые. Ночью в Гейдельберге, дальше не поехали.

Пришли мне письма с адресом фрейлейн фон Мейзенбуг.

Сердечные приветы от Ольги и фрейлейн фон Мейзенбуг. Все очень ждут тебя.

Суетись, суетись
хорош<ее> Лама!

Твой Ф.

Моя дорогая сестра, теперь мне лучше, уже три дня я не имею претензий к своему самочувствию: зато живу я у фрейлейн фон Мейзенбуг, с утра нахожусь в саду, пью молоко, купаюсь в реке и ем то, что мне полезно. Тем временем я посмотрел и послушал всю «Гибель богов», хорошо к этому привыкнуть, теперь я в своей стихии.

Мои вещи распакованы в квартире Гисселя. Через несколько дней я перееду туда.

Между прочим (но не для распространения!): для второго цикла продано еще не половина, для третьего — едва треть мест. Ты видишь, на что я поэтому не решусь.

Сегодня вечером приезжает король.

С итальянским путешествием всё складывается так, что оно может стать прекраснее моих желаний. Море и лес, и около Неаполя — возможно, всё к этому и идёт. Надо только надеяться. Моё здоровье улучшается, я стал намного веселее.

Давайте же держимся за Арлесхайм, это единственный выход, чтобы и впредь жить в Базеле.

Вчера мы вместе ездили в Фантази. Бэбе Монод пила ужасно много молока.

Кроме членов правления я видел фрау фон Шлейниц, Поргеса, Балиганда, Лалласа, Хеккеля, Рихтера. Но я должен очень сдерживаться и отказываюсь от всех приглашений, даже у Вагнера. Вагнер нашёл, что я стал редкостью.

Вход на генеральную репетицию всё ещё не уверен. Но настройся на это.

У Бреннера всё в порядке, он мне нравится.

Не приедут ли Баумгартнеры?

Прощай, моя дорогая Лизбет, резвись, милое лама!

С того венгерского письма ничего ко мне не пришло?

Твой Ф. Н.

Сожители шлют сердечные приветы и часто вспоминают о тебе.

Моя дорогая сестра,

со мной что-то не так, я это вижу! Постоянная головная боль, хотя еще не самая сильная, и усталость. Вчера я мог слушать "Валькирию" только в темной комнате; смотреть невозможно! Мне хочется уехать, это слишком бессмысленно, если я останусь. Мне страшно перед каждым из этих долгих художественных вечеров; и все же я не уеду.

В этой нужде я предлагаю тебе: поговори с Баумгартнерами! Предложи матери и сыну 8 билетов на второй цикл представлений, все по 100 талеров (я могу переоформить свои билеты на третью серию для Баумгартнера на вторую). В квартире Гисселей вы могли бы жить вместе; она такая, как у нас, самая дешевая квартира в Байройте!

На этот раз ты должен также слушать и смотреть за меня!

Договориться с Баумгартнерами о квартире (соответственно, оплате части расходов) будет легко.

Я совершенно сыт по горло.

Даже на первое представление я не хочу быть там. А где-нибудь, только не здесь, где мне только мука.

Может быть, ты также напишешь пару слов Шмейцнеру и предложишь ему мое место на первое представление. Или кому-нибудь другому, кому ты хочешь. Например, госпоже Бахофен.

Прости мне все хлопоты, которые у тебя снова из-за меня! Я хочу уехать в Фихтельгебирге или куда-нибудь еще

Твой Фриц.

Телеграфируй только о своем прибытии фрейлейн фон Мейзенбуг

Конечно, у тебя есть вход на генеральную репетицию, это договорено.

Дорогая сестра, надеюсь, ты в Байройте и находишь там хороших людей, которые позаботятся о тебе, после того как я оттуда исчез.

Я точно знаю, что не могу там выдержать, да, собственно, мы должны были это знать заранее! Подумай только, как осторожно я жил до сих пор, последние годы. Я чувствую себя таким уставшим и истощённым от этого короткого пребывания там, я совсем не могу прийти в себя. Плохой день здесь, пролежал в постели; но постоянно боли в голове, как в некоторые базельские времена. Место очень хорошее, глубокие леса и горный воздух, как в Юре.

Здесь я останусь, возможно, на 10 дней, но не вернусь обратно через Байройт; для этого не хватит денег.

Я боюсь, что ты теперь сделаешь с квартирой (которая, кстати, мне показалась ужасной, даже совершенно невозможной, настолько она душная и неудобная). Я оставил тебе 100 марок и должен буду прислать больше денег, когда приеду в Базель; но, возможно, план с Баумгартнером удался. Пусть они тогда оплатят квартиру; и пусть они получат патронажные билеты совершенно бесплатно. Сделай всё так, как тебе покажется правильным. Круг купил билет на 100 талеров, об этом мне рассказал Хеккель из Мангейма.

Так что, возможно, в этом году мы больше не увидимся! Как же всё складывается!

Я должен собрать все свои силы, чтобы вынести безграничное разочарование этого лета. Даже моих друзей я не увижу; всё теперь для меня — яд и вред.

Я серьёзно прошу тебя не отказываться так легко от Базеля и Арлесхайма в своих мыслях. Мне это кажется единственно возможным.

Я рад, что ты находишься у фрейлейн фон Мейзенбуг и её семьи. Это слишком хорошие люди: поблагодари их от меня самым сердечным образом. — Я думаю

о тебе с любовью как твой
Брат.

Ко всему этому меня мучает диарея.

Адрес: Клингенбрунн близ Регена, в баварском лесу

Гостиница «Людвигштайн».

Обратная поездка с Шюре и Рее вместе была очень приятной. Я простудился, в понедельник чувствовал себя плохо, боли в голове. Рее живёт поблизости и обедает и ужинает со мной в моей квартире. Всё пока хорошо организовано. Баумгартнер был днём, его отец был тем, кто был против Байройта. Николас Кёхлин только что умер.

Я думаю о тебе с большой благодарностью.

Глаза! — Самое сердечное тебе и друзьям.

Ты же видел г-на Зенгера? —

Моя дорогая госпожа Отт,

вокруг меня стало темно, когда вы покинули Байройт, мне показалось, будто кто-то забрал у меня свет. Мне пришлось снова найти себя, но я сделал это, и вы можете без опасений взять это письмо в руки.

Давайте будем придерживаться чистоты духа, которая нас объединила, давайте останемся верными друг другу во всём хорошем.

Я думаю о вас с такой братской сердечностью, что мог бы полюбить вашего супруга, потому что он ваш супруг; и поверите ли вы, что ваш маленький Марсель приходит мне на ум десять раз в день?

Хотите ли вы получить от меня мои первые три «Несвоевременных размышления»? Вы должны знать, во что я верю, ради чего живу.

Оставайтесь ко мне добры и помогайте мне в том, что является моей задачей.

С чистыми помыслами
ваш
Фридрих Ницше.

Не могу писать! Атропин-кур для глаз! Много боли.

Большое спасибо доброму Л. А. М. А. за длинное увлекательное письмо из Б<айройта>.

Фрау Баумг<артнер> уже перевела половину моей работы о В<агнере>. Напиши ей, дорогая Лизбет.

Присутствие Ре очень желательно. Прекрасные приветы вам обоим

Ваш Фр.

Сердечнейшая благодарность, особенно за непромокаемое одеяло, которого хватит „до моей прохладной могилы“. Вокруг меня всё ещё темно. Рее много читает мне, мы с ним очень рады друг другу. Из-за глаз я всё ещё не могу принимать гостей. Роковая атропиновая терапия! В прошлый вторник с сильными болями и рвотой слег в постель. Шисс установил крайне высокую степень близорукости. Герсдорф пишет обнадеживающие письма. Больше я ничего не слышу. Зубному врачу за тебя заплатил 8 франков. Овербек (донимаемый доктором Фуксом) написал. Он приедет в следующее воскресенье. Будьте здоровы, моя дорогая добрая мать и сестра.

Дорогая хорошая подруга,

сначала я не мог писать, потому что мне делали лечение глаз — и теперь не должен писать, на долгое долгое время! Тем не менее — я читал Ваши два письма снова и снова, я почти думаю, что читал их слишком много, но эта новая дружба как новое вино, очень приятное, но, возможно, немного опасное.

Во всяком случае, для меня. —

Но и для Вас, если я подумаю, на какого свободного духа Вы наткнулись! На человека, который больше не желает ничего, кроме как ежедневно терять какое-нибудь успокаивающее убеждение, который в этой ежедневной все большей свободе духа ищет и находит свое счастье.

Что же нам теперь делать? «Похищение из сераля» веры, но без музыки Моцарта?

Знаете ли вы жизнеописание фрейлейн фон Мейзенбуг под названием «Мемуары идеалистки»?

Что делает бедный маленький Марсель со своими зубками? Все мы должны страдать, прежде чем научимся кусать как следует, физически и морально. — Кусать, чтобы питаться, разумеется, а не кусать ради укуса! —

Нет ли хорошего портрета одной прекрасной блондинки? —

Я уезжаю в Италию через 8 дней, на долгое время. Оттуда вы получите весточку. Письмо по моему адресу в Базеле (Шютценграбен 45) в любом случае до меня дойдёт.

От всего сердца
братски ваш
Ваш
Д-р Фридр. Ницше.

Как мои глаза всегда вмешиваются, когда я чувствую сильное желание писать тебе подольше! Сейчас делают курс атропина для этих глаз, и мне пришлось терпеть головные боли с момента возвращения, так что все эти страдания действительно достойны лучшего дела. Вот так: ты страдаешь по-своему, а я — по-своему и многими другими способами.

Впрочем, твое нынешнее состояние можно устранить; насколько я знаю, женщины понимают это, у них есть инстинкт. Ведь твое страдание не так уж редко, особенно у жениха.

После всех тяжёлых страстей остаётся тёмная потребность; быть избитым и мучимым кнутом и огненными языками страсти должно всё же заключать в себе какое-то удовольствие высшего рода. Тогда, возможно, позже отбрасывают предлагающееся более спокойное, солнечное счастье ради этого демона памяти и снова причиняют себе сильную боль: на что, возможно, и рассчитано — ибо столь странен человек.

Но я прошу и умоляю тебя, дорогой друг, подождать и долго ждать и по-настоящему иметь доброе желание ощутить! подаренное тебе счастье молодой любящей души — Если у тебя нет этого доброго желания, то тебя следовало бы сделать ревнивым.

Мне рассказывают, что эта семья — потомки графа Анкерстрёма: значит, не будет недостатка в глубокой, по сути живой страстности, и тебе следует быть осторожным.

Прощай и верь в мою глубоко озабоченную дружбу, чтобы оправдать это, возможно, абсурдное письмо. — Герсдорф любим Нерой, нет сомнений, всё идёт вперёд.

Через восемь дней в воскресенье я уезжаю отсюда.

Прощай, любимый
друг

Превосходнейший Рée едет со мной в Сорренто.

Дорогой и уважаемый господин, после такого письма, такого трогательного свидетельства Вашей души и Вашего духа, я не могу ничего сказать, кроме одного — давайте останемся близки, постараемся не потерять друг друга снова, после того как нашли! Я вижу перед собой прекрасную уверенность в том, что обрету ещё одного истинного друга. И если бы Вы знали, что это для меня значит! Ведь я всегда охотюсь за людьми, как любой корсар; но не для того, чтобы обратить их в рабство, а чтобы продать себя вместе с ними в свободу.

Теперь я хотел бы, чтобы мы когда-нибудь пожили вместе: ведь мои глаза (которые к тому же лечат атропином) запрещают мне письменное общение, даже если бы оно было возможно; в чём я, однако, сомневаюсь.

Вы едете 1 октября в Давос, а я в тот же день — в Италию, чтобы в Сорренто обрести здоровье, в обществе моей уважаемой подруги фрейлейн фон Мейзенбуг (знаете ли Вы её «Мемуары идеалистки»? Штутгарт, 1875). Также со мной едут друг и ученик — мы все вместе снимаем дом и, кроме того, разделяем все высшие интересы: это будет своего рода монастырь для более свободных душ.

От упомянутого друга я не хочу скрывать, что он автор анонимной очень любопытной книги «Психологические наблюдения» (Берлин, Карл Дункер, 1875)

Почему я рассказываю вам это? О, вы угадываете мою тайную надежду: — мы останемся в Сорренто примерно на год. Затем я вернусь в Базель, если только я не построю где-нибудь свой монастырь, я имею в виду «школу воспитателей» (где эти сами себя воспитывают) в более высоком стиле.

От всего сердца преданный вам
Фридрих Ницше

Дорогая, глубокоуважаемая фрейлейн!

Я просил друга Бреннера передать вам от меня весточку, тем более что около 3 недель из-за лечения глаз атропином я был буквально не в состоянии писать; но молодой поэт, как видно, относится к обещаниям, как старые поэты. Мне плохо с тех пор, как я вернулся домой; я диктую это письмо с постели, мучаясь отвратительной головной болью.

Примерно каждые восемь дней я должен приносить своему недугу тридцатичасовую жертву; поэтому я полностью уповаю на наше совместное пребывание в Неаполитанском заливе. Там мы уже заставим здоровье вернуться! Эта надежда пока ничем не поколеблена. Знаете ли вы, что доктор...

Рэ хочет сопровождать меня, полагаясь на то, что это будет вам угодно? Я получаю огромное удовольствие от его чрезвычайно ясного ума, а также от его внимательной, поистине дружеской души. Не важно, что он будет жить с нами вместе. Ваши планы, конечно, не должны быть нарушены, если это не подходит, но вы можете рассчитывать на то, что мы трое — Рэ, Бреннер и я — прибудем в середине октября в Кастелламаре или Сорренто, в зависимости от вашего сообщения. Любое сообщение по моему нынешнему адресу обязательно дойдет до меня (Шютценграбен 45).

Я все время чувствовал, что бедной доброй Ольге приходится хуже, и всегда был обеспокоен в своих мыслях. Вы очень радуете меня сообщением, что ее выздоровление продолжается. Передайте ей мои самые искренние приветы и пожелания.

Вагнер телеграфировал мне из Венеции. С завтрашнего дня его адрес: Болонья, отель «Италия».

В самой верной дружбе
и почтении
преданный вам
Фридрих Ницше

Высокоуважаемый друг!

Вы доставили мне радость своим небольшим поручением: оно напоминает мне о трибшенских временах. Сейчас у меня есть время подумать о прошлом, далёком и близком, ибо я много сижу в тёмной комнате из-за курса атропина для глаз, который посчитали необходимым после моего возвращения. Осень после этого лета для меня, и, вероятно, не только для меня, более осенняя, чем прежние. За великим событием лежит полоса глубочайшей меланхолии, от которой, безусловно, не так-то быстро можно спастись в Италию, в творчество или в то и другое вместе. Когда я представляю вас в Италии, мне приходит на ум, что именно там вы нашли вдохновение для начала музыки "Золота Рейна".

Пусть для вас это всегда останется страной начал! Тогда вы на время избавитесь от немцев, и, кажется, это иногда необходимо, чтобы сделать для них что-то приличное.

Возможно, вы знаете, что и в следующем месяце я еду в Италию, но не как в страну начал, а как в страну конца моих страданий. Они снова достигли пика; действительно, пора: мои власти знают, что делают, давая мне целый год отпуска, хотя эта жертва для такого маленького сообщества непропорционально велика; иначе они потеряли бы меня тем или иным способом, если бы не открыли мне этот выход; в последние годы, благодаря терпению моего темперамента, я глотал боль за болью, как будто был рожден только для этого и ни для чего больше. Философии, которая этому учит, я практически заплатил богатую дань. Эта невралгия действует так основательно, так научно, она буквально зондирует, до какого предела я могу выдержать боль, и каждый раз берет на это исследование тридцать часов. Каждые четыре-восемь дней я должен рассчитывать на повторение этого изучения: вы видите, это болезнь ученого; — но теперь я сыт по горло, и я хочу жить здоровым или не жить вообще.

Полный покой, мягкий воздух, прогулки, тёмные комнаты — этого я жду от Италии; мне страшно думать, что там придётся что-то видеть или слышать. Не думайте, что я угрюм; не болезни, а только люди могут вывести меня из равновесия, и у меня всегда были самые преданные и внимательные друзья. Сначала после моего возвращения — моральный философ доктор Рее, теперь музыкант Кёзелиц, тот самый, кто пишет это письмо; также хочу назвать среди хороших друзей госпожу Баумгартнер; возможно, вам будет приятно услышать, что французский перевод моего последнего сочинения (Р<ихард> В<агнер> в Б<айрейте>) выйдет в печать в следующем месяце благодаря её руке.

Если бы на меня снизошёл «дух», я сочинил бы вам благословение на путешествие; но этот аист в последнее время не вьёт гнезда на мне: что ему простительно. Так что примите же самые сердечные пожелания, которые пусть следуют за вами как добрые спутники: вам и вашей уважаемой супруге, моей «благороднейшей подруге» — чтобы отнять у еврея Бернайса один из его самых недозволенных германизмов.

Преданный, как всегда
ваш
Фридрих Ницше.

Мои дорогие мать и сестра, сердечная благодарность за ваши письма. У меня были всё более плохие недели, с 3-го числа несколько дней пролежал в постели, каждый раз с 30-часовой головной болью, без сна, это уже невыносимо. В следующее воскресенье я уезжаю, встречаюсь с Рée в Монтрё, затем мы будем 2 недели в Бексе, где есть тенистые прогулки и т.д. В середине октября Бреннер встретится с нами в Женеве, и мы поедем на юг. — Великолепное письмо от Зейдлица. — Герсдорфу повезло. — Ольге лучше. — Вагнер телеграфировал мне из Венеции. Я дам вам весточку и адрес из Бекса. Мне это очень, очень надоело.

Будьте здоровы и помните обо мне.

(Кёзелиц как постоянный секретарь нанят в Арлесхайм с осени 1877 года.)

Я уже 8 дней в Бексе и наслаждаюсь прекраснейшей осенью вместе с Ре, неподражаемым. Однако мне снова пришлось пролежать в постели полтора дня с сильнейшими болями (они длились с понедельника днём до вторника ночью, более 30 часов). Позавчера и вчера начались предвестники нового приступа, которого я ожидаю завтра. Место и пребывание в отеле (где Р<ée> и я живём вдвоём в отдельном флигеле) необычайно красивы: с 7 до 8 утра (до восхода солнца) я гуляю. (также с 4:30 до 7 после заката: днём я сижу на террасе перед нашими комнатами.

18 октября — поездка на юг.

Сердечно
Ваш Ф. Н.

Прекрасную благодарность за вашу посылку, дорогой друг. Вы обещали мне еще одну посылку — к моей радости: так я сразу же хочу попросить еще о чем-то. Книгу линованной бумаги от Mem<m>el-Tripet, с указанным на полях расстоянием между линиями. Пожалуйста, пришлите ее мне в кварт формате. Я также пролежал здесь 1½ дня в постели, но с тех пор дела идут немного лучше. Вашей уважаемой матери и моего друга Рée сердечные приветы. Я уезжаю 18 октября и до тех пор живу в Bex Hotel du Crochet.

Я благодарю от всего сердца за письма, приветы, пожелания и подарки и хотел бы сделать это более подробно: только письма для меня просто невозможны: так сильно пострадали мои глаза. Скажи это и моей дорогой бабушке, вместе с сердечными пожеланиями её выздоровления; её добрая натура — это нечто удивительное, я хотел бы, чтобы у меня было что-то подобное, тогда я мог бы с большей уверенностью надеяться на выздоровление. Мне всё ещё нехорошо. Место пребывания очень подходящее, и, возможно, это успех, что уже 12 дней не было основного приступа. В четверг я отправляюсь с доктором Рее и Бреннером на юг. Пока что, до тех пор, пока я не пришлю свой адрес из Неаполя, не пиши.

Благодарный Ваш сын Ф. Н.

бутылка предназначена для чая

Дорогая и уважаемая, только открытка в ответ на такое богатое письмо, мои глаза не хотят иначе. Завтра я еду на юг; позавчера мы наслаждались отправкой вашего сына, это очень удачная копия и приносит ему, как зрелому человеку, всю честь. Дело Шмейцнера принимает быстрый оборот, поздравляю. Адреса: Доктор Ромундт: Ольденбург, в Великом герцогстве, Петерштрассе 17. Герсдорф, Гернхут (Силезия) в гостинице. Прошу отправить от моего имени: Мадам Луиза Отт, Париж, улица Константинополь 6. | Мадам графиня Диодати, Женева. Прошу также для принца Ме<т>щерского, маркиза Гверрьери, графини Дёнхоф, чьи адреса я вам пришлю. Также Шюре и Листу. Сердечнейшие приветы

Дорогая сестра, это день перед отъездом, фён дует очень с юга. Я едва ли думаю, что мне будет так же хорошо на юге, как в Бексе, выбор был превосходным! Хотя значительного улучшения нет, но последний приступ (позавчера) не был таким долгим (возможно, благодаря мази для лба, которую прописал Шисс). Также я немного простужен. Сердечная благодарность за все доброе, что ты мне пожелала. Кстати, "Несвоевременные размышления" готовы, мне нужен только кто-то для диктовки (в Базеле у меня был Кёселиц каждый день для этого). Герсдорф с Н в Бадене. — Картина сделала меня сентиментальным. Она тебе понравилась? — Напиши же госпоже Баумгартнер.

Рее шлёт сердечный привет, напиши ему.

Временный адрес: Неаполь (Италия) 23 Chiatamone Пенсион немецкий

Из Бекса плохое отбытие, в Женеве немного лучше, пообедал в отеле Пост. Бреннер приехал туда. Ночное путешествие через Мон-Сени, на следующий день днем прибытие в Геную с сильнейшей головной болью: сразу в постель, рвота и состояние длилось 44 часа. Сегодня, в воскресенье, лучше; только что вернулся с поездки в гавань и в море. Прекраснейший вечерний покой и цвет. Завтра (в понедельник) вечером отплытие на пароходе в Неаполь, мы трое друзей решили отправиться в морское путешествие. Сердечные приветы вам

Простите, милостивая госпожа, что я подвёл Вас и не смог выполнить своё обещание (или, собственно, своё желание), простите полубольного! По пути к железной дороге, куда я шёл с доктором Рее, я внезапно почувствовал себя настолько слабым и разбитым, что, хоть и с некоторым смущением и сопротивлением, был вынужден повернуть назад, как только что разбитая армия. Тем не менее, перед отъездом я не могу удержаться от того, чтобы не выразить письменно свою радость от встречи, которая позволила мне увидеть двойное зрелище: высокую достигнутую культуру и высокое стремление к культуре.

Вам и фрейлейн фон дер Пален — мои почтительнейшие пожелания и приветы на прощание.

Др Фридрих Ницше

Вот мы и в Сорренто! Всё путешествие от Бекса до сюда заняло 8 дней; в Генуе я болел, оттуда нам потребовалось около 3 дней морского пути, и, смотрите, мы избежали морской болезни. Я предпочитаю этот способ путешествия ужасной железнодорожной поездке. Мы нашли фрейлейн фон Мейзенбуг в отеле в Неаполе и вчера вместе отправились на новую родину — виллу Рубинакки, Сорренто près de Nâples. У меня очень большая и высокая комната, перед ней терраса. Я только что вернулся с первого купания в море, вода была теплее, чем Северное море в июле, по словам Рее. Вчера вечером мы были у Вагнера, которые живут в 5 минутах от нас, в отеле Victoria, и остаются ещё на ноябрь.

Сорренто и Неаполь прекрасны, это не преувеличение. Воздух здесь — смесь горного и морского. Для глаз это очень полезно; перед моей террасой у меня под ногами сначала большой зелёный фруктовый сад (который остаётся зелёным и зимой), за ним очень тёмное море, а за ним — Везувий.

Будем надеяться.

С любовью и преданностью
Ваш Ф.

В Генуе я был болен, сильный приступ. Оттуда до Неаполя морское путешествие, без болезни. Наш прекрасный дом имеет этот адрес: Сорренто близ Неаполя, Вилла Рубинакки. Вагнеры живут в 5 минутах от нас, Отель Виктория. Сегодня утром я принял ванну в море. Адреса для экземпляров: Баронесса Изабелла де Пален, Рим до востребования. | Мадам маркиза Гверрьери-Гонзага, Модена через Гонзага | Принц Александр Ме<т>щерский, Флоренция Вилла Герцен.

Сердечнейшие приветы Вашего Ф. Н.

Моя дорогая добрая мать, как неожиданно пришла эта болезненная новость! Я был совершенно потрясён и теперь уже дважды за неделю убедился, что больше верил в здоровье и выносливость совсем старых людей, чем в своё собственное — и при этом ошибался. Мне вспомнилось, что в один из последних дней в Базеле старый Герлах навестил меня, такой здоровый и бодрый, что я стыдился своей вечной болезненности; и я подумал: да, если бы ты сама сломала ребро, а не твоя добрая старая бабушка — со мной, несомненно, было бы всё кончено, а с ней, несомненно, нет.

Теперь всё сложилось иначе, и ты, моя дорогая мать, была рядом, могла помочь и поддержать; теперь ты, вероятно, чувствуешь себя покинутой и обделённой. Мне истинное утешение знать, что наша Лизабет будет с тобой этой зимой; так что из моей болезни хотя бы эта польза для тебя вытекла; ведь до сих пор она приносила тебе только заботы и лишения. Теперь она будет скорбеть с тобой и утешать тебя; а я постараюсь доставить тебе радость издалека, сообщая о прогрессе в моём здоровье. Больше я сейчас не могу, даже длинные письма писать не в силах, ты же это знаешь.

Прошлой неделей я доволен гораздо больше, чем любой из предыдущих. Доктор

Рее написал Лизбет более подробно о моем состоянии, я его об этом попросил. Обо мне заботятся превосходно, Трина как сиделка, как всегда, очень умелая. Горячая ножная ванна с горчицей и золой до сих пор принесла мне наибольшую пользу при сильном приступе; затем прогулки в горном и морском воздухе. От ванн я был вынужден отказаться. Теперь меня несколько пугают условия здоровья в Базеле, которые, безусловно, неблагоприятны для меня. В частности, я слишком сильно напрягал свои глаза. Тем не менее, я занимаюсь мыслью о доме Герлаха; мне это постоянно приходит в голову.

На сегодня всё. С самой сердечной участливостью, скорбя с тобой и приветствуя тебя и дорогую Елизавету самым искренним образом, твой сын.

Тысячу раз всего доброго и желанного другу на день рождения, и нам обоим долгожданную встречу. Благодарю за твое письмо и, к сожалению, отвечаю, как могу, открыткой. В целом мне не лучше, чем в прошлом году в это же время. В Генуе я болел, а в Сорренто у меня уже четыре раза был сильный приступ. Вагнеры несколько дней назад уехали в Рим. Моя бабушка умерла. Добрый старый Герлах и бедная базельская филология! Хаген из Берна просил сведений, которые я не могу ему дать. — Бреннер рассказывал о твоей речи. Если бы я ее услышал! Сердечно тебе и твоей верной.

Дорогой друг Кёзелиц, мои самые прекрасные приветствия, день синий и тёплый, и днём мы хотим на лодке проплыть мимо всех возможных красивых гротов побережья. — Получили ли вы через госпожу Швенде красные партитуры, как я распорядился? — Овербек написал мне, что оба друга снова вместе, я поздравляю с этим. — Я живу совершенно в стороне от «мира»: так и должно быть, для всех нас, не так ли? —

Уважаемая госпожа, вот римский адрес Вагнера:

Отель

79 via

d’Amerique

Babuino

Roma

Экземпляр для фрейлен Натали Герцен, о котором я просил, можно отправить во Флоренцию, где она находится сейчас — то есть по тому же адресу, что и Мечерский. — Я дышу и чувствую приближающееся здоровье, становится существенно лучше. Различные домашние средства помогают. — За неделю сообщили о смерти моей бабушки, Герлаха и — лучшего учителя Ричля.

С самыми сердечными рекомендациями от всех нас.

С тех пор, как пришли известия о трауре, я не получал никаких новостей. Заранее сердечно благодарю за твои длинные прекрасные письма. Здесь все шмыгают носами. Мое самочувствие было довольно обнадеживающим в течение недели, но последняя неделя не стоила ничего, я был прикован к постели со старыми болями во вторник, среду и пятницу, и другие дни, начиная с воскресенья, тоже были плохими. — Смерть Ритчля очень опечалила меня. Я, однако, не в состоянии писать письма, или очень редко. Напиши же все-таки госпоже Герлах!

Мы все приветствуем тебя и дорогую мать.

Вертер и дорогой господин

Да, но здоровье! Я на год сослан на юг: ничего не читать, ничего не писать, по возможности ничего не думать — вот врачебные предписания. Само собой разумеется, что я, как только это станет возможным, докажу свою заинтересованность в вашем предприятии на деле; но пока я сам для себя вопрос и, к сожалению, должен быть им и для вас.

С сердечным приветом и с сожалением

Ф. Ницше.

Дорогой верный друг, после краткого проблеска лучшего состояния, мне снова стало так плохо, так постоянно плохо, что я даже не осмеливаюсь надеяться. Все внешние условия для выздоровления соблюдены, и должно же что-то получиться, не так ли? Но нужно терпение. Я искренне благодарю тебя за твои письма, хотя и не могу на них отвечать. Вольцогену я дал обещание, обусловленное моим здоровьем, что он когда-нибудь что-то получит. Но смысл его начинания не наш; мы не должны действительно путаться и смешиваться с господами Плюддеманнами и иже с ними. —

Семья Финоччетти согласна на ухаживания Герсдорфа. — Деньги я прошу в обсужденной форме почтового перевода. Я не знаю, сколько получу; пришли мне сначала 1000 франков.

Курсовой листок Кауфмана мне не нужен. — Что говорят о преемнике Герлаха?

Мы много читали Вольтера: теперь очередь за Майландером.

Тебе и твоей дорогой жене
самые сердечные приветы дружбы.
Ф. Н.

Ну, дорогой господин Шюрманн, постарайтесь, чтобы мы не потеряли друг друга снова, после того как нашли; это больше зависит от вас, чем от меня. Ваше письмо доставило мне радость и надежду: как насчет того, чтобы вы подумали о временном переезде в Базель? Возможно, с осени 1877 года: ибо до тех пор я сам, из-за сильно подорванного здоровья, изгнан из Базеля — на юг. Очень рекомендуется не отчаиваться в изучении древности; об этом я хотел бы многое сказать вам, но не писать.

С сердечным приветом
ваш
Др Фридрих Ницше

Несколько очень плохих дней позади, которые почти довели меня до отчаяния. Теперь снова немного лучше. Погода очень мягкая, Рее вчера купался в море. Я много гуляю, желудок и сон всегда очень хорошие. На Рождество мы на этот раз ничего не будем отправлять друг другу, неопределенность итальянской почты и большая стоимость доставки вынуждают к этому. — Я очень рекомендую дом Герлаха; вместо прогулок я буду пользоваться гимнастическим залом на Мюнстерплац. Письма с сердечной благодарностью получены, мы все приветствуем вас.

Сердечная благодарность за ваши сообщения. Только что пережил очень плохой день. В остальном было немного лучше. Я отправил рулончик фотографий для наклеивания: это местность и люди, среди которых я живу. Да, ничего не присылайте! Расходы слишком велики. Я очень много гуляю. Полностью бросил все работы, даже диктовку и дискуссии. Что будет! Ваш ФН.

Надеюсь, моя уважаемая подруга, что вы остались ко мне расположены, хотя я так долго не давал вам никаких известий о своём местонахождении и самочувствии. Но со всеми моими друзьями было так же, как и с вами — я не мог и не смел поступать иначе: мои невыносимые головные боли, против которых я не нашёл действенного средства, вынуждают меня молча отказываться от дружеского общения. И сегодня я делаю лишь исключение из правила и боюсь, что за это придётся расплачиваться. Но я очень хотел бы услышать от вас что-нибудь, и, возможно, подробнее — доставьте мне это рождественское удовольствие. Это будет французский перевод моей работы о Р.

Вагнер в пути и, надеюсь, прибудет к вам на Рождество — новая маленькая навязчивость, как это письмо, чтобы заполучить от вас несколько строк — нет, несколько пар строк.

В нашем маленьком кругу много размышлений, дружбы, замыслов, надежд, короче, целое счастье вместе; я чувствую это, несмотря на множество болей и плохие перспективы моего здоровья. Возможно, в мире еще немного больше счастья, но пока я от всего сердца желаю всем людям, чтобы с ними было так же, как с нами, как со мной: тогда они могут быть уже довольны.

Недавно мне пришло в голову, что вы, моя подруга, могли бы написать небольшой роман и дать мне его почитать: так прекрасно обозревать то, что у тебя есть, и что ты желаешь от жизни, и при этом, конечно, не становишься несчастнее — это действие искусства. Во всяком случае, при этом становишься мудрее. — Возможно, это глупый совет: тогда скажите мне, что вы смеялись надо мной; мне доставит удовольствие это услышать.

Сердечно приветствующий вас
Друг
Ф.Н.

Ничего больше, дорогой друг, кроме знака, что я искренне и особенно с наилучшими пожеланиями для вашего здоровья помню о вас: также, что я еще не потерял всю надежду приветствовать вас здесь в более прекрасное время года как одного из нашей маленькой соррентской общины. У нас такая мягкая погода, что один из моих друзей почти каждый день купается в море; и я поднимаюсь в горы и пытаюсь убежать от своей головной боли — пока, правда, без реального успеха.

Если нужно быть больным, то пусть это будет хотя бы в такой местности и среди таких друзей, как у меня: во главе с нашей выдающейся, матерински благотворительной фрейлейн фон Мейзенбуг, о которой я уже писал вам как о поистине прекрасной душе.

Вагнеры были с нами четырнадцать дней. Не исключено, что в следующем году они снова направят свои шаги на юг, при условии — что, как я боюсь, должно быть обязательно — что Байройтские летние фестивали в следующем году не состоятся: облака слишком черные и зловещие, чтобы искусство снова могло развернуть свой шатер. В этом случае мы снова увидим Вагнера, не сделав ни шага.

Я бы очень хотел, дорогой друг, сначала разделить с вами кусок жизни; кто знает, что можно построить на таком фундаменте?

Тем временем оставайтесь мне добры и передайте вашей супруге мои почтительнейшие рекомендации.

Преданный
ваш
Др Фридрих Ницше

Уважаемая госпожа, желаю вам хороших рождественских праздников. Моё состояние снова было довольно плохим; будем надеяться на новый год! Тем временем почти все адреса изменились; Вагнеры снова в Байройте, фрейлейн Натали Герцен в Париже (адрес Монода) и т.д. Мы же остаёмся здесь, и книга ожидается с нетерпением. Вам и вашему супругу сердечные приветы от фрейлейн фон Мейзенбуг и меня.

Ф. Н.

Мои наилучшие пожелания, дорогой господин издатель, вперед, на Рождество и Новый год!

Сегодня я хотел бы сообщить вам, во-первых, что мой друг доктор Рее близок к тому, чтобы отправить вам свою рукопись. Вы получите, как я могу сказать с полной убежденностью, нечто чрезвычайно ценное в вашем издательстве, работу, которая рассматривает происхождение моральных чувств в столь совершенно новом и строгом методе, что она, вероятно, станет решающим поворотным пунктом в истории философии морали.

Во-вторых, я должен выразить просьбу: пожалуйста, отправьте экземпляр моих 2-х и 3-х размышлений по адресу моей римской подруги:

Баронесса 

Клаудине фон Бреверн

Рим, Корсо 499, 4-й этаж.

Также экземпляр 1-го и 4-го под тем же адресом для

Баронессы Изабеллы де Пален

Понятно, что вы поставите эти экземпляры мне на счет.

В-третьих, я хотел бы сказать вам, что мне лучше: к сожалению, это не так или почти не так. Постоянно требуется наибольшая осторожность: много невыносимых головных болей.

За ваше письмо, отправленное в Базель с такими дружескими предложениями, я выражаю вам сердечную благодарность. —

Как обстоят дела с французским переводом?

Я рад, что ваши два замечательных друга снова вместе в Базеле. —

С глубоким уважением
преданный вам доктор Ф. Ницше

Уважаемая госпожа!

Ваш день рождения наступил, и я не знаю слов, которыми мог бы выразить свои чувства по этому поводу. Желать? Желать счастья? — я едва ли понимаю эти слова, когда думаю о Вас; если человек научился воспринимать жизнь величественно, то разница между счастьем и несчастьем исчезает, и даже само "желание" отходит на второй план. Всё, от чего зависит Ваша жизнь сейчас, должно было прийти так, как пришло, и особенно нынешнее "после Байрейта" невозможно представить иначе, чем оно есть, ибо оно соответствует всему "до Байрейта"; что было жалким и безутешным, остаётся таковым и сейчас, а что было великим, осталось великим, более того, стало ещё величественнее. Мы можем только праздновать такие дни, как Ваш, а не поздравлять.

Год от года становишься тише, и в конце концов уже не произносишь ни одного серьёзного слова о личном.

Разрыв между моим нынешним образом жизни, навязанным болезнью, настолько велик, что последние 8 лет почти выпали у меня из памяти, а прежние времена, о которых я не думал в однообразных трудах этих лет, насильно пробиваются в сознание. Почти каждую ночь во сне я общаюсь с давно забытыми людьми, а то и с мёртвыми. Детство, отрочество и школьные годы предстают передо мной во всей полноте; при взгляде на прежние цели и на то, что было достигнуто на самом деле, я заметил, что во всём, чего я действительно достиг, я далеко превзошёл надежды и общие желания юности; зато из всего, что я намеренно замышлял, мне в среднем удавалось осуществить лишь треть. Вероятно, так будет и впредь. Если бы я был совершенно здоров — кто знает, не замахнулся ли бы я на задачи, граничащие с авантюрой? Пока же я вынужден немного умерить пыл.

Для следующих базельских лет я поставил перед собой задачу завершить некоторые филологические работы, и друг Кёзелиц согласился помочь мне в качестве секретаря, читая и записывая (ведь с моими глазами всё почти кончено). Когда я снова приведу в порядок филологические дела, меня ждёт более трудное: удивитесь ли вы, если я признаюсь вам в постепенно возникшем, почти внезапно осознанном расхождении с учением Шопенгауэра? Я почти во всех общих положениях не на его стороне; уже когда я писал о Ш., я заметил, что преодолел всё догматическое в нём; меня интересовал только человек.

Тем временем моя «разумность» была очень активна — и жизнь снова стала на степень сложнее, ноша тяжелее! Как же это всё выдержать в конце концов?

Знаете ли вы, что мой учитель Ричль умер? Я получил известие почти одновременно с сообщением о смерти моей бабушки и моего ближайшего базельского филологического коллеги Герлаха. В этом году я получил от Ричля письмо, которое подтвердило трогательное впечатление, сложившееся у меня от прежнего общения с ним: он оставался ко мне искренне доверчивым и верным, хотя и считал временные трудности в общении, а то и почтительную разлуку необходимыми.

Заканчивая своё письмо (я не могу писать), я вспоминаю, что госпожа Мария Баумгартнер выражает почтительную просьбу о возвращении французского перевода Шопенгауэра через меня; её адрес: Лёррах, Великое герцогство Баден.

С верной преданностью
Ваш
Фридрих Ницше

Сорренто

Вилла Рубинакки.

Я забыл рекомендации доктора Ре.

Всего хорошего, любви, желанного в новом году вам обоим. Мне немного лучше. Вы получили фотографию? Та, о которой вы писали из Вены, пока не пришла. Из Базеля я слышал, что место Герлаха не будет занято. Здесь я плачу 200 франков в месяц за пансион. Сорренто создан для того, чтобы поправить здоровье. Я стал намного крепче; ни одного расстройства желудка. Но каждую неделю день сильной головной боли; на этом всё. Мы вместе шлём сердечные рождественские и новогодние поздравления.

Ф. Н.

Тысяча благодарностей за рождественские письма! Также за календарик, который хорошо подходит для использования. Вечером у нас неожиданно состоялось небольшое празднование, я получил веер и турецкий фес (мне нужно держать голову в тепле днем и ночью). Сегодня состоится небольшая раскопка античных артефактов. Французский перевод еще не закончен в печати. Вагнеры снова в Байройте. Дело Герсдорфа все еще не улажено. Из Вены ничего не пришло, как обстоят дела? Работа Рее об происхождении моральных чувств почти готова. Мне немного лучше.

От всех нас сердечные приветы.

Мои самые сердечные новогодние пожелания заранее, старый дорогой друг! Я бы очень хотел услышать от тебя что-то утешительное и радостное, но, кажется, мы оба тащим свою телегу. Мое здоровье и здесь не хочет улучшаться, боли, боли! Если бы я мог отвлечься от этого, то мое состояние здесь было бы достойно зависти богов. Рее только что закончил работу, Бреннер пишет новеллы, Фл. фон Мейзенбуг — роман, мне читают вслух, потому что я не могу читать и писать. Не мог бы я получить твой очерк о новелле? Твой

преданный Ф. Н.

Вилла Рубинакки, Сорренто близ Неаполя.