Hochverehrter Herr

ich habe mich durch Ihren Brief viel zu erfreut und geehrt gefühlt, um mir nicht den Vorschlag, welchen Sie mir in Betreff Leopardi’s machen, zehnfach zu überlegen. Ich kenne dessen prosaische Schriften freilich nur zum kleinsten Theile; einer meiner Freunde, der mit mir in Basel zusammenwohnt, hat öfters einzelne Stücke daraus übersetzt und las sie mir vor, jedes mal zu meiner grossen Überraschung und Bewunderung; wir besitzen die neueste Livorneser Ausgabe. (Soeben ist übrigens ein französisches Werk über Leopardi erschienen, Paris bei Didier, der Name des Autors ist mir entfallen — Boulé?) Die Gedichte kenne ich nach einer Übersetzung Hamerling’s. Ich selber nämlich verstehe gar zu wenig Italiänisch und bin überhaupt obschon Philologe doch leider gar kein Sprachenmensch (die deutsche Sprache wird mir sauer genug).

Aber das Schlimmste ist: ich habe gar keine Zeit. Die nächsten 5 Jahre habe ich festgesetzt, um in ihnen die übrigen 10 Unzeitgemässen auszuarbeiten und um damit die Seele von all dem polemisch-leidenschaftlichen Wuste möglichst zu säubern. In Wahrheit aber begreife ich kaum, wo ich dazu die Zeit finden soll; denn ich bin nicht nur akademischer Lehrer, sondern gebe auch griechischen Unterricht am Baseler Pädagogium. Meine bisherigen schriftartigen Erzeugnisse (ich möchte nicht „Bücher“ und auch nicht „Broschüren“ sagen) habe ich in spärlichen Ferien und in Krankheitszeiten mir beinahe abgelistet, die Straussiade musste ich sogar dictiren, weil ich damals weder lesen noch schreiben konnte. Da es aber mit meiner Leiblichkeit jetzt sehr gut steht, keine Krankheit in Sicht ist und die täglichen Kaltwasserbäder mir keine Wahrscheinlichkeit geben, dass ich je wieder krank werde, so steht es mit meiner schriftstellerischen Zukunft fast hoffnungslos — es sei dass sich mein Tichten und Trachten nach einem Landgute irgendwann einmal erfüllte.

Auf eine solche schüchterne Möglichkeit werden Sie Sich, verehrter Herr, natürlich nicht einlassen; weshalb ich Sie bitten muss, von mir bei diesem Plane abzusehen. Dass Sie aber überhaupt dabei an mich „gedacht“ haben, ist eine Form der Sympathie, über die ich mich nicht genug freuen kann, selbst wenn ich erkennen sollte, dass es für jenes Vermittler-Amt zwischen Italien und Deutschland würdigere und geeignetere Persönlichkeiten giebt.

Ich verharre in steter Hochschätzung
Ihr ergebenster
Friedrich Nietzsche

Also verehrte Frau! Wir müssen uns einstweilen hinein fügen, dass unsere Übereinstimmung keine völlige, vor allem noch keine grundsätzliche ist. So nämlich habe ich Ihre Empfindung mir gedeutet, wie Sie mir dieselbe mit der dankenswürdigsten Offenheit mittheilten: ich meine, Ihre widerstrebende Stimmung ging diesmal über das zunächst vorliegende Buch hinaus und brachte es zu einem allgemeinen Zweifel und Bedenken in Betreff aller meiner Wege und Ziele. Denken Sie, dass mir Ihr Brief zumal als eine Antwort auf die „Historie“ erschien; als ob Sie nämlich jetzt dahin gelangt seien, das darin ausgesprochene Allgemeine jetzt so in der Nähe zu sehen, wie ich es etwa gewohnt bin anzusehen: wobei Sie erschraken und an den Allgemeinheiten selbst irre wurden.

In diesem Zweifel muss ich Sie nun belassen, denn ich habe gar kein Vertrauen zu brieflichen Aufklärungen so complicirter Dinge; wobei zuletzt doch jeder nach seinem Maasse, ich meine nach seinen Erfahrungen und Bedürfnissen misst. Über die eigentlichen Missverständnisse wird Sie Ihr reiner und zum Wahren strebender Sinn selbst besser aufklären und vor allem fruchtbarer aufklären als das irgend ein Brief vermöchte; fragen Sie sich, ich bitte, z. B. darnach, ob ich ein Feind des nationalen Gefühls bin und ob ich das deutsche Reich verunglimpfe, oder ob nicht viel mehr — — doch nein, in solchen Dingen sollen Sie mich rechtfertigen, nicht ich mich. Aber abgesehn von den Missverständnissen — nicht wahr, Sie verzeihen es, wenn ich ganz unbefangen das Wort gebrauche? — so wünschte ich, Sie möchten im Ganzen noch einmal oder zweimal den Versuch machen, einen neuen Gesichtswinkel (Gefühlswinkel?) für diese letzte Schrift zu gewinnen, Sie möchten nicht von vornherein zu hastig darauf ausgehen, das für Sie zunächst Wesentliche finden zu wollen. Der Weg von dem Schopenhauerischen Erzieherthum bis zu dem einzelnen Individuum ist noch sehr lang, und selbst das, was ich über diesen Weg noch zu sagen habe, — der Inbegriff der noch übrigen 10 Unzeitgemässen Betrachtungen — ist noch sehr viel. Ein wenig Geduld! —

Nein, verehrteste Frau, es darf nicht so sein, dass Sie von einer heroischen Musik einen deprimirenden Eindruck davon tragen. Es heisst dies wirklich nicht, verlangen dass Sie männlich empfinden sollen. —

Leben Sie wohl und bleiben Sie geneigt

Ihrem ergebensten
Friedrich Nietzsche

Liebe hochverehrte Freundin, wenn ich so spät auf einen so ausgezeichneten und jedes Dankes würdigen Brief antworte, so liegt der Grund in meinem curiosen Elend, zu dem jetzt mein Baseler Beruf geworden ist. Ich habe gegenwärtig und für ein paar Semester so viel zu thun, dass ich ordentlich in Betäubung von einem Tag in den andern gelange; so will’s die „Pflicht“ und trotzdem ist mir oft dabei zu Muthe als ob ich mit dieser „Pflicht“ meiner eigentlichen Pflicht nicht nachkäme; und mit der letzteren hängt gewiss der Verkehr mit den wenigen Menschen zusammen, welche — wie Sie — in allem, was sie thun und leben, mich an das, was noth thut, erinnern.

Nun, ich lese griechische Literaturgeschichte und interpretire die Rhetorik des Aristoteles und gebe Stunden über Stunden, die Gesundheit hälts aus, die Augen eingeschlossen, nach der äusserlichen Ansicht der Dinge geht es mir also gut. Dabei aber weiss ich gar nicht mehr, wann ich wieder dazu kommen soll, meinen unzeitgemässen Cyclus fortzusetzen. Mein geheimes aber hoffnungsloses Tichten und Trachten geht auf ein Landgut. Ja, Weisheit mit einem Erbgut! wie Jesus Sirach sagt.

Jetzt habe ich 10 Tage Ferien hinter mir, ich verlebte sie mit Mutter und Schwester und fühle mich recht erholt; ich liess während dem alles Denken und Sinnen hinter mir und machte Musik. Viele tausend Notenköpfchen sind hingemalt worden, und mit einer Arbeit bin ich ganz fertig. Der Hymnus an die Freundschaft ist jetzt zweihändig und vierhändig anzustimmen; seine Form ist diese:

Vorspiel Festzug der Freunde zum Tempel der Freundschaft

Hymnus, erste Strophe.

Zwischenspiel — wie in traurig-glücklicher Erinnerung.

Hymnus, zweite Strophe.

Zwischenspiel, wie eine Wahrsagung über die Zukunft.
Ein Blick in weiteste Ferne.

Im Abziehen: Gesang der Freunde, dritte Strophe und Schluss.

Ich bin sehr zufrieden damit. Wollte Gott, es wäre auch ein andrer Mensch, zumal meine Freunde! Die Dauer der ganzen Musik ist genau 15 Minuten — Sie wissen was darin alles vorgehen kann, gerade die Musik ist ein deutliches Argument für die Idealität der Zeit. Möchte meine Musik ein Beweis dafür sein, dass man seine Zeit vergessen kann, und dass darin Idealität liegt!

Ausserdem habe ich meine Jugend-Compositionen revidirt und geordnet. Es bleibt mir ewig sonderbar, wie in der Musik die Unveränderlichkeit des Characters sich offenbart; was ein Knabe in ihr ausspricht, ist so deutlich die Sprache des Grundwesens seiner ganzen Natur, dass auch der Mann daran nichts geändert wünscht — natürlich die Unvollkommenheit der Technik und s. w. abgerechnet.

Wenn nach Schopenhauer der Wille vom Vater, der Intellect von der Mutter vererbt, so scheint es mir, dass die Musik als der Ausdruck des Willens auch Erbgut vom Vater her ist. Sehen Sie sich in Ihrer Erfahrung um: im Kreise der meinigen stimmt der Satz.

Heute Nachts fahre ich nach Basel zurück, durch hohen Schnee und kräftige Kälte, seien Sie froh, verehrte Freundin, jetzt nicht in unserm Bärenhäuter-Clima zu sein. —

Gestern schrieb Frau Wagner und Gersdorff an mich. Wir hoffen alle in der Mitte dieses Jahres zu den Bayreuther Proben zusammen zu kommen.

Ach könnten Sie doch dabei sein. Und möchte Ihnen dies Jahr erträglich und leicht werden! Und einiges Beglückende und Gute schenken!

Ich sah gestern als am ersten Tage des Jahres mit wirklichem Zittern in die Zukunft. Es ist schrecklich und gefährlich zu leben — ich beneide jeden, der auf eine rechtschaffne Weise todt wird.

Im Übrigen bin ich entschlossen alt zu werden; denn sonst kann man es zu nichts bringen. Aber nicht aus Vergnügen am Leben will ich alt werden. Sie verstehen diese Entschlossenheit.

Mit den herzlichsten Wünschen allezeit
der Ihrige
Friedrich Nietzsche

Meine Schwester wird allernächstens schreiben.

Nicht wahr, hochverehrte Frau, es wird mir erlaubt sein, am nächsten Samstag bei Ihnen sammt meinen Freunden zu erscheinen? Danken und Gratuliren ist unsre Aufgabe, und zwar sehr danken und sehr gratuliren, auch in Hinsicht auf Ihren trefflichen Sohn, über den wir uns nicht genug freuen können. (So eben las ich im neuen rothen Heft und sehr erstaunt)

Ihr ergebener
und dankbarer
Dr F. Nietzsche.

Meine liebe Lisbeth,

dieses Jahr läßt sich auch für Dich anders an, als wir dachten; wie Du aus beifolgendem Briefe von Frau Wagner ersehen wirst.

Ich bitte unbedingt darum, zu thun, worum Du gebeten wirst, unsre gute Mutter wird mit Vergnügen Ja! sagen.

Sobald Du entschlossen bist, schreibe nach Bayreuth (so einfach wie möglich, aber ja recht bald!) und melde es mir.

Für einen bewußten Geburtstag im Februar gieb mir doch einen Wink.

Fritz.

Schönste Grüße. Ich war nach der Rückreise erkrankt (ganz wie vor einem Jahre zu Weihnachten in Naumburg) Es geht jetzt sehr gut.

Dr. Friedrich Nietzsche

ordentl. Professor an der Universität

BASEL.

bittet sehr um Verzeihung, dass seine Nachlässigkeit und Unachtsamkeit Ihnen so viel Bemühung gemacht hat.

Es soll am nächsten Samstag nicht wieder geschehen.

Sehr dankbar der Ihrige.

Du hast mir wirklich lieber Freund eine recht grosse Freude mit Deinem Briefe gemacht. Wenn sich alles so verhält, wie Du es schilderst und Du die entsprechende Energie, um solche Pläne durchzuführen hast — oder bewahrst, wie ich sagen könnte, so bekommt wirklich Dein Leben in seltnem Grade den Character des Vernünftigen und Gemeinnützlichen. Ich lobe sehr Deine Absicht, Dich durch einige Jahre strengeren Frohndienstes für alle übrigen Jahre des Lebens ganz und gar unabhängig zu machen; werde in der Durchführung dieses Planes ja nicht unsicher! Es ist kaum auszudrücken, was Du damit Dir gewinnst und welcherlei Gefahren Du damit den Weg verlegst. Und noch höher erscheint dieser Plan, wenn Du für die zukünftige so schwer errungene Mussezeit ein so edles Lebenswerk Dir vorgesetzt hast, wie es das ist, die indische Philosophie durch gute Übersetzungen uns zugänglich zu machen. Wüsste ich ein Mittel, um Dich zu einer solchen Lebensrichtung zu ermuthigen, wie gern wollte ich Dich ermuthigen! Mein Lob kann Dir nicht genügen, vielleicht schon eher meine Begierde, selber aus jener Quelle zu trinken, welche Du uns allen einmal öffnen willst.

Wenn Du wüsstest, mit welchem Missmuthe ich gerade immer an die indischen Philosophen gedacht habe! Was ich empfinden musste, als Prof. Windisch (der sich mit den philosophischen Texten sehr befasst hat, in London einen Katalog von c. 300 philosoph. Schriften verfasst hat!) mir sagen konnte, als er mir eine Sankhya-Schrift im Manuscript zeigte „Sonderbar, diese Inder haben immerfort philosophirt, und immer in die Quere!“ Dieses „immer in die Quere“ ist bei mir sprüchwörtlich geworden, um die Unbefähigung unsrer indischen Philologen, und ihre gänzliche Roheit zu bezeichnen. Ὄνος πρὸς λύραν. Der alte Brockhaus hielt vor ein paar Jahren in Leipzig eine Rectoratsrede mit einem Überblick über die Resultate der indischen Philologie — aber von Philosophie war alles stumm, ich glaube, er hatte sie zufällig vergessen.

Also: Du sollst gepriesen sein, dass Du sie nicht auch zufällig vergessen hast.

Wie glücklich erscheint jetzt Deine vorausgegangne Beschäftigung mit Kant und Schopenhauer! Du hast eine schöne Art entdeckt, diesen Lehrmeistern Deine Dankbarkeit auszudrücken.

Overbeck und Romundt sind, ebenso wie ich, voll Deines Lobes; und letzterem bist Du bereits mit einem so vernunftvollen Lebensplane vorbildlich und ermuthigend erschienen. Er verlässt Ostern die Universität und überhaupt das akademische Philosophenthum und sucht eine Lehrerstelle. —

Beiläufig: Du hast mir vor einiger Zeit einmal gemeldet, dass Du durch Basel mit einem bestimmten Zug durchkommen würdest. Natürlich war ich auf dem Bahnhofe, zog aber schliesslich traurig ab, nachdem ich alle Menschen, welche der Genfer Zug brachte, gemustert hatte und Dich nicht darunter fand.

Das musst Du aber irgend wann einmal wieder durch die That gut machen, nicht wahr, lieber Freund?

Und nun lebe wohl! Meine Segenswünsche sollen mit Dir sein.

Dein Friedrich
Nietzsche.

Liebe Lisbeth,

ich habe mich sehr gefreut dass Du Dich kurz und gut entschlossen hast; ich legte grossen Werth darauf, dass Du es thatest, zuletzt bleibt es eine Art von hoher Schule für Dich; ich weiss keinen anderen Weg, wie Du so recht gründlich in alle meine Beziehungen eingeweiht werden könntest. Und so wird es für unsre Zukunft gut sein, dass es so gekommen ist. Ich freue mich darüber, wenn ich daran denke. — Je natürlicher Du Dich zeigst, um so leichter wird es Dir werden; denn nur das Festhalten einer Rolle ist schwer, bei W<agner>’s aber nützt es nichts Rollen zu spielen. Niemand verlangt von Dir, Frau Wagner zu ersetzen. Nimm es also einfach, die Kinder sind sehr gut; übrigens ebenfalls die Dienstboten.

Wenn ich denke, welche mannigfache Verpflichtung ich später einmal gegen Wagner’s Familie haben könnte, so erscheint es mir sehr wichtig, dass Du recht gut bekannt und eingewöhnt bist. —

Die Zeitungen bringen jetzt die genauen Zeitansätze für die grossen Proben in diesem Sommer und die Aufführungen im nächsten Jahre. Es ist alles wie zugeschnitten für die Baseler Ferien, es passt herrlich. Es heisst, beiläufig „der Ring des Nibelungen“. Ich bin meines einzigen Exemplars das ich besass in Würzburg beraubt worden; jetzt habe ich nur die Gesammtausgabe. Über eine eigne Vorbereitung dafür habe ich gelacht.

Heinze ist seit einigen Tagen nicht wohl und liest keine Collegien.

Bis Fastnachten wird die französische Übersetzung meines „Schopenhauer als Erzieher“ fertig.

Ich war bei Frau Sarasin einen Abend eingeladen, bei La Roche-Burckhardts (nicht den Dir Bekannten), Freitag bei Hagenbach-Bischoffs.

In Betreff des 2t Febr. bin ich völlig einverstanden. Du wirst also noch in Naumburg zur Feier des Tages sein.

Dir und unserer guten Mutter
die herzlichsten Grüsse
Deines
Fritz.

Meine liebe gute Mutter, ich komme eben vom Mittagsessen bei Vischer-Heußlers zurück und will schnell noch mein Geburtstagsbriefchen schreiben, damit Du es noch zur rechten Zeit und womöglich noch vor der rechten Zeit bekommst (um es nämlich wieder gut zu machen, daß mein Brief voriges Jahr wohl ein wenig spät kam) Wenn Du nächsten Dienstag 49 Jahr werden solltest — ich weiß es wirklich nicht genau — so will ich erzählen, was die alten Griechen von diesem Jahre hielten; sie meinten, man sei in diesem Jahre auf der Höhe und befinde sich geistlich und leiblich recht gut; weshalb ich Dir zu diesem Jahre besonders gratuliren will. Ich nehme ungefähr an, Du habest damit das erste Halbtheil Deines Lebens abgeschlossen, doch steht einer andern Auffassung nichts entgegen, wenn Du zb. vorziehen solltest, damit erst das erste Drittel des Lebens absolvirt zu haben... In letzterem Falle würdest Du auf dieser Erde noch Zeit haben bis 1973, im ersteren bloß bis 1924. Da ich mir selber vorgenommen habe, leidlich alt zu werden, so wollen wir uns nur daran gewöhnen, uns ungefähr als gleichalterig anzusehen; und wer weiß, ob Du nicht in 10 Jahren jünger aussiehst als ich in 10 Jahren! Ich glaube es beinahe und will mich nicht wundern. Irgendwann wird mich jeder der es nicht besser weiß, für den älteren Bruder halten (und Lisbeth vielleicht, wenn sie sich so fort in ihrer Jugend einmumisirt) für unser Enkelchen. Das wird eine schöne verkehrte Welt abgeben! Und woher kommts? Daher daß die Frau Mutter partout nicht alt werden will. Wozu ich heute aber von ganzem Herzen gratulire.

Mir geht es erträglich. Genug Arbeit, wenig Ruh bei Tag und Nacht. Doch halten’s die Augen aus.

Die Jahre rennen so hin, und ich bin ferne davon, das Leben für eine schöne Erfindung anzusehen.

Am vorigen Freitag Abend war ich bei Hagenbach-Bischoffs zu Besuch. Siebers habe ich auch besucht, doch geht es nicht so gut bei Frau Sieber als man wünschen möchte. Heute Abend wird Dr. Hermann bei uns in der Baumannshöhle zu Gast sein, zum Abschied, er verläßt Basel mit diesem Monat. —

3 Sonnabende hinter einander war ich in Lörrach, wo die französische Übersetzung meiner letzten Schrift meine Anwesenheit wünschenwerth machte. Diese ist auch mit bewunderungswürdiger Schnelligkeit fortgeführt worden; in 14 Tagen bekomme ich das fertige Manuscript und wir bemühen uns um einen Verleger in Paris. Mein deutscher Verleger in Schloß-Chemnitz ist über den bisherigen Verkauf recht zufrieden gestellt. Gersdorff wird Anfang März uns hier besuchen. —

Nun, meine liebe Mutter, feiere Deinen Ehrentag, wie auch ich ihn in der Ferne feiern werde. Behalte lieb Deinen

Fritz

Zettelchen für das Lama.

Schönsten Dank für Deinen Brief. Kürzeste Nachricht. Bitte zum Geburtstage unsrer lieben Mutter 3 Napoleons = 15 Thaler in meinem Namen unsrer Geburtstäglerin zu überreichen.

Die Reise Wagners geht nach Wien und Pesth, soviel ich höre. Die Zeitdauer kenne ich nicht, doch meine ich, nicht unter drei Wochen. Vielleicht noch etwas länger. Jedenfalls giebt es in der Charwoche keine Concerte mehr. — Schreib mir doch gleich von Bayreuth aus.

Fr.

Bitte bringe den Wagner’schen Kindern etwas zum Schnabuliren in meinem Namen mit.

Es ist schrecklich, mein lieber treuer Freund, wie die Monate hinfliegen und wie man wacht und schläft und nach Luft schnappt, aber noch schrecklicher sich zu denken dass es dem fernen Genossen eben so geht und dass man sich so wenig helfen kann. Ich wünschte sehr von Dir zu hören, dass Du gesund bist und Deinen Roman so gegen das Ende hin geführt hast. Mir ist es übrigens in diesem Jahre so, als ob ich mir jede unzufriedne Regung verbieten müsste, denn zuletzt heisst es doch viel Gunst und Bevorzugung von Seiten der Göttin τύχη, gerade als Zeitgenosse der Bayreuther Jahre zu leben; das Gefühl der Dankbarkeit dafür sollte mich nicht verlassen! Aber Du weisst den traurig-menschlichen Sinn eines solchen „es sollte“. Mitunter zweifele ich fast daran, ob ich diese heiss und allzulange ersehnten Freudenfeste wirklich aushalten werde, mir dreht sich schon jetzt rein bei der Vorstellung davon das Herz um; man hat zu viel und zu lange entbehrt und gelitten. Nein, wie lebt man nur!

In Bayreuth ist jetzt wieder die leidige Nothwendigkeit da, dass Wagner und Frau zu Concertreisen nach Wien und Pesth fortmüssen. Während der Abwesenheit wird meine Schwester auf Frau Wagner’s Wunsch das Bayreuther Hauswesen leiten, sie wird jetzt wohl schon dort sein. Ich bin sehr glücklich über dieses grosse Zeichen von Vertrauen.

Meine dritte Unzeitgemässe ist inzwischen von Frau Baumgartner-Köchlin sehr schön ins Französische übersetzt worden. Jetzt suchen wir einen Verleger in Paris.

Adolf Baumgartner hat mir wieder ein dickes rothes Heft, das vierte, übersandt; er hat es als Husar in Bonn ausgearbeitet. Das ist mein lieber Sohn, an dem ich Wohlgefallen habe. Der kommt auch nach Bayreuth.

Gersdorff hat sich für den Anfang des nächsten Monates hier angemeldet. Der Gute, Trefflichste! Wir freuen uns herzlich darauf.

Weihnachten gab es viel Zusammensein mit Krug und Pinder. Ich sage Dir: wir haben eine ewige Jugend im Leibe, gegen diese dreissigjährigen Greise.

Romundt hat sich nun fest entschlossen, von Ostern die Universität zu verlassen, aber er ist leider keinen Schritt weiter zu bringen. Er macht uns mit einer störrigen Phantasterei (ach, ohne Phantasie!) rechte Sorge.

Overbeck wälzt kirchengeschichtliche Jahrhunderte vor sich her und schwitzt sehr bei dieser Winter-Arbeitsnoth.

Ich habe mir mehreres ausgedacht.

Übrigens ist Weihnachten der Hymnus auf die Freundschaft herrlich zum Ziele geführt worden. Für zwei Hände. In den seltensten Stunden arbeite ich jetzt, alle paar Wochen zehn Minuten, an einem Hymnus auf die Einsamkeit. Ich will sie in ihrer ganzen schauerlichen Schönheit fassen.

Im Colleg über griech. Litterat. ist nun auch die Lyrik abgethan, jetzt beginnt das Drama. Ich lerne dabei recht von Schritt zu Schritt. Ich finde, dass unsern griechischen Philologen eins fehlt, die leidenschaftliche Lust an den starken und eigenthümlichen Zügen. Und eins fehlt ihnen leider nicht: der grässliche Hang zur Apologie der Griechen.

Gute Nacht liebster Freund.
Dein getreuer Fridericus
N.

Das Gespenst hat sich spüren lassen, mit einem Paket lyrischtoller Gedichte.

Aber, verehrteste Frau, dazu sage ich kein Wort.

Dagegen schicke ich Ihnen den Brief von Fräulein von Meysenbug, den ich Ihnen neulich versprochen habe. Ich bin sehr glücklich darüber, wenn Sie meine Freunde lieben können; und die ausgezeichnete und durch ein schweres Leben bewährte Meysenbug verdient Liebe, wenn sich überhaupt Liebe verdienen lässt — woran ich wenigstens zweifle.

Nächsten Samstag beginnt unser Fastnachten; ich bin beinahe genöthigt, an diesem Tage zu verreisen, da ich einer Festivität um keinen Preis beiwohnen möchte, zu der ich für Samstag Abend eingeladen bin. Deshalb möchte ich nach Luzern und frage deshalb bei Ihnen an, ob ich vielleicht ausnahmsweise einmal Freitag Nachmittag kommen kann. Ich habe zwar eine Stunde am Pädagogium, doch will ich diese schon verlegen.

In einem Briefe an Frau Wagner, den ich gestern schrieb, habe ich von der Übersetzung erzählt und auch, von Ferne, unsern Wunsch merken lassen. Heute siedelt meine Schwester nach Bayreuth über. An diesem Abende will ich noch nach Rom schreiben, um die Angelegenheit in Betreff des Pariser Verlegers ein Schrittchen vorwärts zu bringen. Inzwischen ist mir eine sehr gute Pariser Verlagshandlung bekannt geworden, die deutsche Werke ins Französische übersetzt publizirt (zB. eine Schrift Hubers über die Jesuiten): der Name ist: Sandoz und Fischbacher.

Wenn Sie einverstanden sind, verehrteste Frau, dass ich Freitag komme, so schreiben Sie nicht, ich bitte Sie. — Meine Woche war sehr arbeitsam und ermüdend. Ich wünsche Ihnen einen hellen offnen Himmel, heute hing er voll Schneegewölk; es ist schwer dabei heiter und muthig zu bleiben.

Ihrem Sohne und meinem Freunde Adolf soll ebenfalls heute Abend noch geschrieben werden. Ich freue mich darauf.

Ihnen dankbar ergeben
Dr Friedrich Nietzsche.

Verehrteste Freundin

heute giebt es eine Bitte oder wenigstens eine Anfrage. Inzwischen nämlich ist meine Schrift über Schopenhauer, an der Sie eine so rührende und mich geradezu beschämende Freude gehabt haben, ins Französische übersetzt worden. Es hat sich in den letzten Jahren ein junger Mann, Adolf Baumgartner, sehr an mich angeschlossen, und in ihm habe ich, wie ich hoffe, einen der Unserigen heran erzogen — Sie glauben nicht, wie gute Hoffnungen ich habe. Also, dessen Mutter, Marie Baumgartner-Köchlin, ist die Übersetzerin; auch sie hat sich immer mehr unsern Ansichten genähert (sie ist beiläufig eine dankbare Leserin gewisser idealistischer Memoiren und überhaupt eine treffliche und erfahrene Frau, mit einem wackeren Deutschen als Gatten und voll der unglaublichsten Liebe für ihren Adolf) Die Familie ist eine elsassische, Frau Baumgartner kämpfte in Sonnetten und Schriften gegen die Annexion. Nun suchen wir einen Pariser Verleger und fragen bei Ihnen an, ob nicht vielleicht durch Herrn Monod hier geholfen werden könnte.

Die Übersetzung ist sehr gut und geschickt, von mir in Betreff des Gedankens revidirt; wir haben die Hoffnung, dass Frau Wagner sie einmal durchlesen wird, bevor sie in die Druckerei wandert.

Der Titel wäre „Arthur Schopenhauer“. Ich sollte denken, es müsste für Franzosen mancherlei darin stehen, was sie nöthigte einmal aufzuhorchen.

Wenn Sie, verehrtestes Fräulein, ein Wörtchen davon in einem Brief an Frau Olga sagen wollten — wie dankbar wäre ich Ihnen! —

Wissen Sie bereits, dass seit gestern meine Schwester in Bayreuth ist, auf besonderen Wunsch von Frau Wagner, welche nächstens mit Wagner nach Wien und Pesth zu Concerten reist und während dem eine Stellvertreterin nöthig hatte. Meine Schwester ist sehr glücklich, einen Dienst hier leisten zu dürfen, aber sehr beklommen darüber, ob sie ihn wirklich leisten kann. Genug, ich meine, es ist eine hohe Schule für sie und die schönste Vorbereitung für die Bayreuther Sommerfeste, deren Gast wir beide sein werden. Diese beiden Jahre sind für mich geweiht — ich weiss nicht, wodurch ich verdient habe, sie zu erleben.

Ich brüte an einigem Neuen und habe immer, bevor ich bis zu einem bestimmten Punkte bin, rechte Angst, wie vor böser Zauberei und dem Unsegen und Mehlthau feindseliger Mächte. Schicken Sie mir Ihren Segen, ich bitte Sie darum.

Einen ausgezeichneten Brief von Frl. Mathilde Mayer aus Mainz, als Antwort auf den „Schopenhauer“ wollte ich auch noch erwähnen. Dagegen ist Frau Guerrieri in Florenz diesmal nicht zufrieden, sondern durch meine letzte Schrift fast „rebellisch“ geworden, wie sie selbst sagt, findet alles viel zu „polemisch“ und bezweifelt den ganzen Weg, den ich gehe. Ja, was weiss ich von meinem „Weg“! Ich gehe ihn, weil ich es sonst gar nicht aushalten könnte und habe also keinen Grund, mir über ihn Zweifel und Bedenken zu machen. Es geht mir in summa ja eigentlich besser als allen meinen Mitmenschen, seit ich auf diesem Wege bin, über den zwei Sonnen Wagner und Schopenhauer leuchten und ein ganzer griechischer Himmel sich ausspannt. —

Bewahren Sie mir Ihre Liebe und nehmen Sie meine herzlichsten Wünsche für Ihr Wohl an.

Ihr ergebenster und
getreuer
Friedrich Nietzsche.

Verehrte Frau

inzwischen ist auch mein Freitag mit Beschlag belegt worden. Und so bleibt es denn bei dem alten Plane, dass ich Samstag komme.

Ich war ein paar Tage krank und hatte mich erkältet. Auch heute geht’s noch ein wenig schwach zu. Hoffentlich ist es Ihnen besser als mir ergangen.

Mit den freundlichsten
Wünschen Ihr
dankbar ergebener
Friedrich Nietzsche.

Die Stelle bei Montaigne! Ich habe gesucht und gesucht! —

Geehrtester Herr Verleger,

um Ihre freundliche Zusendung der revue critique wenigstens mit etwas zu vergelten, theile ich Ihnen mit, dass „Schopenhauer als Erzieher“ inzwischen in’s Französische übersetzt ist und dass bereits vorläufige Schritte geschehen sind, um einen Pariser Verleger zu finden. Zur rechten Zeit wird derselbe sich dann mit Ihnen zu verständigen haben.

Die „Kritik“ muss wohl eher von einem französischen Kellner sein als von einem französischen Gelehrten.

Die erwähnte Übersetzung ist von einer sehr gescheuten Elsasserin gemacht, von Frau Baumgartner-Köchlin.

Ich möchte gerne einmal wissen, ob Sie eine gute Aussicht haben, diese dritte Unzeitgemässe zu verkaufen.

Privatim ist mir viel darüber geschrieben worden.

Leider bin ich diesen Winter etwas sehr im Gedränge von Arbeiten, doch hoffe ich Ihnen in der ersten Hälfte des Sommers etwas schicken zu können. Vorausgesetzt natürlich, dass Sie es mögen.

Leben Sie wohl, geehrtester Herr.

Ihr ergebener
Dr Friedrich Nietzsche

Herr Prof. Overbeck empfiehlt sich Ihnen.

Ich lege den Brief jenes Redakteurs bei, dessen Adresse ich Ihnen noch schuldig bin.

Geliebter Meister

Sie werden sich über mich wundern, aber hoffentlich nicht böse sein, wenn ich heute nichts als einen Bettelbrief schreibe. —

Frau Baronin Moltke, Schwägerin des Generals, bittet durch mich um eine Ihrer Photographien und zwar um eine mit Ihrem Namen unterzeichnete. Der Zweck ist ein guter, wohlthätiger; verzeihen Sie also einmal das unbescheidene Mittel und den unbescheidenen Vermittler. —

Es soll, wenn möglich, nicht wieder geschehen, wie die kleinen Kinder sagen. Ich lege den Brief der Frau von Moltke bei.

Augenblicklich bin ich auf der Flucht vor dem Baseler Trommellärm; nicht länger als 4 Stunden hielt ich’s aus, dann bin ich Hals über Kopf fort gereist und befinde mich jetzt in Luzern, im tiefsten Schnee und Schneegestöber.

Arbeitsamer Winter! Aber es kann mich nichts Übles anwehen, weil ich an das glaube, was der Sommer bringt.

Mit den innigsten Grüssen
Ihr treuer Friedrich Nietzsche.

Eben merke ich, daß ich den Brief nicht beilegen kann, weil ich ihn nicht mitgenommen habe; in der Eile habe ich etwas Falsches eingesteckt, das Schreiben des Redacteurs der Berliner „demokratischen Zeitung“, welcher sich mir „als harmlosen, aber mit dem besten Willen ausgerüsteten Bundesgenossen“ empfiehlt. — Frau von Moltke lebt mit ihren zwei Töchtern bei dem Feldmarschall, der selbst familienlos ist und die Kinder seines Bruders wie seine eignen behandelt. — Die mir aus Lugano bekannt gewordne Frau hat grosses Zutrauen zu mir; ich würde mich sehr freuen, auch in dem heutigen Falle ihr Vertrauen nicht zu Schanden werden zu lassen. — Es ist eine herrliche Stille um mich.

Nicht wahr, meine liebe Lisbeth, es ist eigentlich recht ios, wenn ich so an Dich nach Bayreuth schreibe? Aber es ist eine ganz gute Einrichtung, scheint mir. Erzähle mir nur ausführlich, wie es Dir geht und was Du erlebst. Grüsse den Dekan, den Bürgermeister, Hr. Käf<f>erlein, Feustels; und dann mache doch den Kindern einen hübschen Spaass in meinem Namen, mir fällt nicht leicht etwas Gescheidtes ein. Beiläufig: besorge mir doch die Rechnung von dem Tischlermeister für den Pinder’schen Stuhl; ich hätte es längst besorgen sollen. — Gestern habe ich an Frau von Moltke geschrieben und die Photographie (für die ich sehr danke) abgeschickt. Heute Mittag bin ich bei Fräulein Kestner zu Tisch; sie hatte angefragt, ob Du schon hier seiest. Übrigens habe ich jetzt vor, keine Abendgesellschaften anzunehmen, sie bekommen mir gewöhnlich schlecht. Meine Reise nach Luzern ist gut abgelaufen; ich war 2 Tage in Hôtel Gotthardt und schrieb und dachte nach. Die Übersetzung meiner dritten Betrachtung ist fertig, eine Dedication an mich in Form eines schönen Briefs macht den Anfang. — Würdest Du denn eventuell von Bayreuth nach Basel kommen wollen und können? — Hast Du Dich nicht gefreut, wie passend die Sommerferien jetzt zu den Bayreuther Proben und Festen sind? Mir ist es ein reines Wunder. — Der alte Gerlach soll jetzt pensionirt werden; man hat mich gebeten, für das Sommerhalbjahr 4 seiner Stunden zu übernehmen. Ich fürchte, es wird ein hartes Halbjahr. Die hübsche Bachofen von der weissen Villa soll sich mit einem Sohne des blauen Hauses verlobt haben. — Frl von Meysenbug hat wieder einen ihrer schönen rührenden Briefe geschrieben. — Schmeitzner hat sich erboten, den französischen Verleger zu schaffen. — Overbeck ist immer noch in schrecklicher Arbeitsnoth. Er grüsst recht schön und wird bald an Frau W<agner> schreiben. — Von Rohde höre ich gar nichts. — Wie geht es Dir denn mit den Kindern? Nichtwahr, mit der guten Loulou verträgt es sich leicht. Was macht der Bursch Siegfried? Kurz, erzähle bald etwas

Deinem Bruder.

Ich habe wieder eine wunderschöne Geschichte von einem bösen amerikanischen Buben. —

Verehrte Frau

da kommt der Zettel wieder zurück — nein, was für Mühe Ihnen aus dieser Arbeit erwächst! Und wie wenig ich im Stande bin, Ihnen etwas davon abzunehmen! Ich bedauere beides oft genug, auch heute wieder recht lebhaft, als der Zettel ankam. —

Mit den sprachlichen Vorschlägen bin ich fast immer einverstanden, ein paar Worte, von mir dazwischen geschrieben, seien Ihrer Prüfung empfohlen. Nur den Teufel müssen wir jedenfalls austreiben; es kommt eine Färbung in den Gedanken, sobald wir diabolique sagen, in der ich mein armes „dämonisch“ gar nicht wieder erkenne. Es giebt nun einmal gute Dämonen, und Faust war von einem solchen besessen. — Wollen Sie über diese Stelle vielleicht einmal Adolf anfragen? Ich möchte es, nur damit Sie mein hartnäckiges Widerstreben verzeihen. — Sonst noch keine Nachrichten. —

In Eile. Mit den herzlichen Grüssen Ihres

ergebensten F. Nietzsche

Wie gerne hörte ich liebster Freund, wenn auch nur durch ein Wörtchen, dass es Dir befriedigend ergehe. Ich bin neulich einmal durch einen Traum — wenn es Traum war — in eine Beunruhigung gerathen. Auch von Bayreuth aus hat man mich gebeten, Nachrichten von Dir zu geben, Du weisst und weis<s>t es doch schwerlich deutlich genug, wie herzlich und warm man dort Deiner gedenkt und wie man sich sorgt. Gegenwärtig ist meine Schwester in Bayreuth und bleibt dort einige Wochen. Ich will auch gleich die Aufforderung von Frau Wagner mittheilen, dass Du doch Dich baldigst und etwas stürmisch an den Bürgermeister von Bayreuth wenden möchtest, um in diesem Sommer dort Quartier zu bekommen; es wird viel Mühe machen, für alle Gäste Unterkommen zu schaffen, und es soll dem Bürgermeister recht zugesetzt werden, weil die Wohnungsfrage noch ganz im Argen liegt. Du möchtest doch ja nicht „eine bescheidene Wohnung“ verlangen. Meine Schwester bemüht sich für sich und mich etwas zu finden, bis jetzt noch ohne Erfolg.

Das Semester läuft dem Ende zu, noch drei Wochen giebt es an der Universität, noch fünf an dem Pädagogium. Hier ist alles in grosser Erregung, denn die neue Verfassung der Stadt Basel wird jetzt im grossen Rathe durchberathen, alle Parteien sind in Erbitterung, im Frühjahr entscheidet dann das Volk. (Heute wurde eine Stelle von mir über die Staatsomnipotenz, aus der Nr. 3, mit für den politischen Kampf benutzt; hat mir Spaass gemacht) Unser Pädagogium verliert mit Ostern den alten Gerlach, der endlich pensionirt wird; was aber weiter geschieht, wer möchte es errathen? Man hat bei mir angefragt, ob ich 4 latein. Stunden an der obersten Classe für das nächste Semester übernehmen wolle, ich habe Nein gesagt, meiner Augen wegen.

Im Ganzen geht es mir gut und recht: mir ist als ob ich zu einem Burgherr würde, so verschanzt und innerlich unabhängig wird allmählich meine Art zu leben.

Ostern soll die Nr. 4 fertig werden. Dass die französische Übersetzung der Nr. 3 zu Ende geführt und mit einer briefartigen Dedication an mich versehen sei, habe ich Dir schon erzählt? Gersdorff kommt den 12 des März auf einige Zeit hierher, das weisst Du ebenfalls. —

Nun aber etwas, was Du noch nicht weisst und was Du, als vertrautester und mitfühlendster Freund zu wissen ein Recht hast. Auch wir — Overbeck und ich — haben ein Hausleiden, ein Hausgespenst: falle nicht vom Stuhle, wenn Du davon hörst, dass Romundt einen Übertritt zur katholischen Kirche projectirt und katholischer Priester in Deutschland werden will. Das ist erst neuerlich herausgekommen, ist aber, wie wir nachträglich zu unserem Schrecken hören, schon ein mehrjähriger Gedanke, nur jetzt dem Reifsein so nahe als noch nie. — Ich bin etwas innerlich verwundet dadurch und mitunter empfinde ich es als das Böseste, was man mir anthun konnte. Natürlich ist es von Romundt nicht böse gemeint, er hat bis jetzt eben noch keinen Augenblick an etwas anderes als an sich gedacht und der verfluchte Accent, der dem „Heil der eignen Seele“ gegeben wird, macht ihn ganz stumpf gegen alles andre, Freundschaft einbegriffen. Mir und Overbeck war es allmählich räthselhaft geworden, dass R. eigentlich gar nichts mehr mit uns gemein habe und sich an allem, was uns beseelte und ergriff, ärgerte oder langweilte; besonders hat er eine Art des muckischen Schweigens am Leibe, die uns längst nichts Gutes ahnen liess. Endlich kam es zu Geständnissen, und jetzt, fast alle drei Tage, zu pfäffischen Explosionen. — Der Ärmste ist in einer verzweifelten Lage und nicht mehr einem Zuspruche zugänglich, das heisst, er wird so von dumpfen Absichten gezogen, dass er uns wie eine wandelnde Velleität vorkommt. — Unsre gute reine protestantische Luft! Ich habe nie bis jetzt stärker meine innigste Abhängigkeit von dem Geiste Luthers gefühlt als jetzt, und allen diesen befreienden Genien will der Unglückliche den Rücken wenden? Ich frage mich, ob er noch bei Verstande ist und ob er nicht mit Kaltwasserbädern zu behandeln ist: so unbegreiflich ist es mir, dass dicht neben mir, nach einem 8jährigen vertrauten Umgange, sich dies Gespenst erhebt. Und zuletzt bin ich es noch, auf dem der Makel dieser Conversion hängen bleibt. Weiss Gott, ich sage das nicht aus egoistischer Fürsorge; aber auch ich glaube etwas Heiliges zu vertreten und ich schäme mich tief, wenn ich dem Verdachte begegne, dass ich irgend was mit diesem mir grundverhassten katholischen Wesen zu thun hätte. — Lege Dir diese ungeheuerliche Geschichte nach Deiner Freundschaft zu mir zurecht und sage mir ein paar tröstende Worte. Ich bin gerade im Punkte der Freundschaft verwundet und hasse das unaufrichtige schleichende Wesen vieler Freundschaften mehr als je und werde behutsamer sein müssen. — R. selbst wird sich in irgend einem Conventikel wohl fühlen, das ist kein Zweifel, aber unter uns leidet er, wie mir jetzt scheint fortwährend. Ach liebster Freund! Gersdorff hat recht, wenn er oft sagt „es giebt nirgends Tolleres als in der Welt.“ Mit Trauer

Dein Freund Friedrich N., zugleich auch in
Overbecks Namen. —

Verbrenne den Brief, falls Dir gut scheint.

Meine liebe Lisbeth, ich schicke in aller Eile Dir Geld, indem ich mich zugleich schönstens bedanke, daß Du die Tischlermeister Rechnung bezahlt hast; Du sagst es wohl Frau W<agner>, daß dies abgemacht ist, ich fürchte immer, so etwas wird dann Wagners noch einmal auf die Rechnung gesetzt. — Ich schicke Dir Papiergeld, weil ich nicht wollte, daß Du Geld durch Postanweisung bekommst; bei Feustels wird Dir dies Papier gleich ausgezahlt. (Übrigens habe ich für die Seide 60 frs. zu zahlen gehabt, Quittung habe ich; an Frau Vischer nur 50 frs.) Große Freude hat mir Dein langer schöner Brief gemacht, er wurde sehr von mir erwartet. Nicht wahr, es ist eine hohe Schule für Dich, dieser ganze Aufenthalt in Bayreuth? Mit diesem Gedanken kann man dann schon über Vieles hinwegkommen. Und jedenfalls wirst Du einmal an diese Zeit mit großer Freude zurückdenken. Aus den Zeitungen habe ich von dem Wiener Concert erfahren. Wir Armen, daß wir jahrelang so abseits von dieser Musik gelebt haben! — Heute Mittag bin ich bei Adolf Vischers, ganz allein. Abendeinladungen habe ich jetzt der Reihe nach abgeschlagen, ich will sie mir ganz vom Halse schaffen, da sie mir selten gut bekommen. Morgen trifft Gersdorff hier ein, auf 14 Tage, das Vergnügen ist groß. — Fuchs hat aus Hirschberg in Schlesien geschrieben, recht zufrieden und muthig. Auch von Rohde verlautet Gutes. Das Schönste liest man immer in Briefen von Frl. von Meysenbug. — Unsre Sommerwohnung in Bayreuth gefällt mir sehr, ich kenne sie und war schon mit Gersdorff Krug und Rohde im „Salon“, um dort Musik zu machen.

Grüße die guten Kinder und führe ja die Fantaisie-fahrt aus, ich will an Euch dabei denken. Hast Du denn eigentlich das Theater schon gesehn? Die Photographien haben mir das größte Vergnügen gemacht, habe recht schönen Dank dafür! Deine Mittheilungen über die Bayreuther verstehe ich ganz gut, ich dächte auch nie behauptet zu haben, daß es eine „enthusiastische Stadt“ sei. Aber Du wirst doch auch merken, daß es eine Stadt ist, wo wir Alle regieren, und wenn wir auch nur das Klatschgespräch regieren: das heißt, man darf dort ungefähr leben, wie man will und kann, die Leute fügen sich. — Hier geht es arbeitsam zu, und wird im Sommer noch arbeitsamer werden. Ich lechze nach dem Sommer. Ich will Ostern nicht verreisen, einmal um etwas zu sparen (zu Gunsten der Sommerferien) zweitens weil ich meine Nr. 4 machen will. Die Nr. 3 ist in der Übersetzung fertig und abgeschrieben, wir hatten, im Vertrauen gesagt, den großen Wunsch und die Hoffnung, daß Frau W<agner> sie einmal durchlesen möchte; glaubst Du, daß es möglich sein wird? Und bald? — Die Abschrift ist wunderschön deutlich und wie gedruckt. —

Bitte, schreibe mir bald und ausführlich, Du machst mir eine große Freude. Und glaube es nur, ich brauche hier und da ein wenig Freude. Heute scheint die Sonne, ich denke mir, ihr fahrt nach Fantaisie.

Dein Dich liebender Bruder F.

Verehrte Frau

mein Freund Gersdorff hat über die Hälfte Ihrer Übersetzung gelesen, wir haben Ihrer viel im Gespräche gedacht und ich glaube, so wie wir an Sie gedacht haben, hätten Sie Sich darüber freuen müssen.

Nun frage ich an, ob Sie vielleicht die noch fehlenden Stellen — ach was für böse Stellen! — jetzt eintragen wollen; dann können wir das Heft am nächsten Samstag an Schmeitzner fortschicken — denn dass Sie unsre armselige Hütte (um chinesisch-höflich zu reden) mit Ihrem Besuch ehren werden, steht für uns Freunde fest; im Voraus danken wir Ihnen dafür. — Und für wie vielerlei hätten wir Ihnen zu danken! Romundt zum Beispiel.

Am meisten aber Ihr ergebenster
herzlich grüssender
Friedrich Nietzsche.

Meine gute liebe Mutter, es sind die letzten Wochen des Winterhalbjahrs, da drängt sich immer Vieles zusammen, besonders diesmal, wo ich zwei große neue Collegien zur Noth eben fertig zu bringen habe. Kurz ich wollte bitten Dich nicht zu wundern, daß ich wenig Briefe schreibe. Habe ich mir doch die Abend-Einladungen seit einigen Wochen grundsätzlich versagt und in jeder Woche vielleicht zwei bis viermal Absagebriefe schreiben müssen — das ist die einzige Gattung Briefe, welche ich noch pflege. Jetzt ist Gersdorff wieder bei mir, wir arbeiten augenblicklich in zwei Zimmern neben einander; er hilft mir wieder einmal, der alte treue Kamerad! Die Nachmittage des Sonnabend habe ich der Mehrzahl nach seit Neujahr in Lörrach verbracht, bei Frau Baumgartner-Köchlin, um Ihre Übersetzung meiner letzten Schrift zu revidiren, die nun bald bei einem Pariser Verleger erscheinen wird. Die Fastnachtstage war ich in Luzern, um dem Baseler Trommellärm aus dem Wege zu gehen und fand tiefen Schnee und herrliche Stille, es war mir zu Muthe wie bei einer großen Generalpause in lärmender Musik, man hörte ordentlich die Stille. Ich hatte dort Zeit, um Einiges auszudenken; Ostern hoffe ich meine Vierte Unzeitgemäße Betrachtung zu Ende zu bringen. Ein hiesiger Patrizier hat mich, im Hinblick auf einige Worte einer früheren Schrift, mit einem ächten Albrecht Dürer beschenkt: das Blatt ist das berühmte und ganz unschätzbare mit dem Namen „Ritter Tod und Teufel“. Siehst Du, was für schöne Dinge sich gelegentlich in die armselige Hütte Deines Sohnes verirren? Ich glaube, so drücken sich die Chinesen aus. —

Hier haben wir großen Verfassungsstreit; die alte Form der Regierung wird in ein paar Monaten zu Grabe getragen, neue Menschen kommen herauf, und Vieles dürfte sich ändern.

Von unsrer Lisbeth habe ich immer gute Nachrichten gehabt, sie ist jetzt auf ihrer hohen Schule.

Hoffentlich geht es Deiner Hand wieder gut. Ich danke Dir herzlich für Deinen Brief und sende Dir und den lieben Verwandten die freundlichsten Grüße.

Dein Fritz.

Geehrtester Herr

Sie sehen, ich benutze Ihr freundliches Anerbieten, für einen französischen Verleger sorgen zu wollen: zugleich mit diesem Briefe und vielleicht sogar vor diesem Briefe wird das druckfertige Manuscript in Ihren Händen sein, das nun nach Frankreich wandern mag und bei einem Pariser wie ich hoffe eine anständige Unterkunft finden wird.

In Betreff der Bedingungen, welche die Übersetzerin stellt, dürfen Sie keinerlei Erschwerung erwarten: sie wünscht eine gute und würdige Ausstattung und Freiexemplare, 20 für sich und 20 für den Original-Verfasser. Finden Sie diese Zahlen etwas übertrieben, so mögen Sie dieselben etwas ermässigen. Überhaupt haben Sie freie, ja freieste Hand, hochgeehrter Herr; glauben Sie, dass man berechtigt sei ein Honorar für die Übersetzerin zu fordern, so fordern Sie, glauben Sie nicht, so fordern Sie nicht. Die Übersetzung ist gut und sehr gewandt, Sie werden sich davon überzeugen. Frau Baumgartner selbst ist eine Elsasserin, aber als Tochter einer veritablen Französin und in Folge vieler litterarischer Übung, überdiess bei einem auffälligen Talent für Sprache und Form, eine Übersetzerin, wie ich sie mir nur wünschen konnte.

Nun wünsche ich Ihnen viel Glück und wenn es angeht einen baldigen Erfolg. — Sie melden mir wohl bei Gelegenheit etwas darüber. —

Wenn ich nur genau wüsste, lieber Herr Verleger, was ich Ihnen für Rechte noch zugestehen soll, da ich so bereit bin Ihnen recht viele zuzugestehen? Aber meine Unwissenheit ist hier gross.

Genügt Ihnen das Vorrecht auf eine zweite Auflage? Oder wollen Sie das alleinige Verlagsrecht für In- und Ausland? Bitte, schreiben Sie mir: „erstens will ich das, zweitens das, drittens das“ und befreien Sie mich aus der Verlegenheit, Rechte verleihen zu müssen, wo ich nicht weiss, wo ich Recht, wo Unrecht habe.

Es grüsst Sie
Ihr ergebener
Dr Friedrich Nietzsche

Die Adresse der Übersetzerin, an die jedenfalls eine Correctur zu überlassen wäre, ist:

Frau Baumgartner-Köchlin

in Lörrach

Grossherzogthum Baden.

Verehrteste Frau

Gersdorff und ich, wir wollten am nächsten Samstag einen Spaziergang nach Lörrach machen und bei Ihnen vorsprechen. Das wollen wir auch jetzt noch; im Falle das Wetter, unwahrscheinlicher Weise, schlecht ist, kommen wir mit der Eisenbahn. —

Sagen Sie Ihrem Herrn Sohne einen herzlichen Gruss von uns Allen; vielleicht versucht er recht bald einmal unsere Schwelle zu betreten, wenn auch nur um sich zu überzeugen, dass wir freie und nicht allzu beschränkte Menschen sind und ein Unglück als etwas nehmen, was Mitleiden verdient. Übrigens wussten wir vom Besuche beim Zahnarzte. —

Am Sonntage Morgen ist mein Brief an Schmeitzner abgegangen. Vielleicht bringe ich Ihnen am Samstag schon irgend eine Antwort.

Wir freuen uns bei dem Gedanken, dass Sie es möglich machen, Ihren Besuch in der Baumannshöhle bald einmal zu wiederholen.

Treulich Ihr ergebener F. Nietzsche.

Verehrteste Freundin

hier schicke ich Ihnen ein ganzes Bündelchen Briefe: möchte ich damit ein wenig von der Freude zurückgeben, welche ich bei jedem Ihrer liebevollen Briefe empfange!

In dieser Stube ist oft von Ihnen gesprochen worden, wie immer wenn der treue Gersdorff und ich unsere Gedanken über unsere wahren Freunde austauschen; und ebenfalls haben Sie in Frau Baumgartner eine herzlich verehrende Freundin gewonnen; was Ihnen irgendwann einmal, vielleicht bald, durch einen Brief bezeugt werden soll. — Inzwischen hat sich mein Verleger Schmeitzner die Erlaubniss ausgebeten, für einen Pariser Verleger zu sorgen; wozu ich um so lieber meine Einwilligung gegeben habe, als ich so Herrn Monod keine Beschwerde mache, wenigstens zunächst nicht. Sollte Schmeitzner kein Glück haben, so würde ich dann dankbar die Vermittlung Hr M<onod>s annehmen.

Es giebt jetzt ein paar Tage Ferien, und ich brauche sie. Gersdorff ist schon über 14 Tage um mich. Es ist an der Nr 4 gearbeitet worden.

Seit Neujahr ist auch, ganz nebenbei, ein neues grösseres Musikstück fertig gemacht, ein Hymnus auf die Einsamkeit, deren schauerliche Schönheit ich aus vollem dankbaren Herzen verherrlicht habe. — Vom Hymnus auf die Freundschaft habe ich Ihnen erzählt. —

Da fällt mir ein, dass ich etwas über Eduard sagen soll; aber heute werde ich’s schuldig bleiben. Lange, lange kam das Werk mir nicht zu Gesicht und ich dachte nie über Eduard nach. Wollen Sie mit etwas ganz Unreifem fürlieb nehmen, so würde ich als meine Meinung dies bezeichnen. Nur im Lichtstrahl von Ottiliens Liebe sieht Eduard so aus, wie er billigerweise immer erscheinen sollte. Aber Goethe hat ihn geschildert, wie er alle schildert, die ihm selber ähnlich oder gleich sind und wie er sich selbst malt: ein wenig banaler und flacher als er ist; wie es Goethe liebte, nach eignen Geständnissen, sich immer etwas niedriger zu geben, schlechter zu kleiden, geringere Worte zu wählen. Diese Liebhaberei Goethe’s hat der Goethe-verwandte Eduard büssen müssen. Aber, wie gesagt, Ottilien’s Liebe zeigt uns erst, wer er ist, oder lässt es uns errathen; dass diese gerade den lieben musste, hat Goethe zur Verherrlichung solcher Naturen erfunden, welche tiefer sind als sie je scheinen und deren Tiefe erst der seherische Blick wahlverwandter Liebe ergründet. —

Aber wie gesagt und versprochen: ich will das Werk einmal wieder lesen und dann Ihnen schreiben.

Ein hiesiger Patrizier hat mir ein bedeutendes Geschenk in einem ächten Dürerschen Blatte gemacht; selten habe ich Vergnügen an einer bildnerischen Darstellung, aber dies Bild „Ritter Tod und Teufel“ steht mir nahe, ich kann kaum sagen, wie. In der Geburt der Tragödie habe ich Schopenhauer mit diesem Ritter verglichen; und dieses Vergleiches wegen bekam ich das Bild.

So Gutes erlebe ich. Ich wünschte ich könnte andern Menschen täglich etwas Gutes erweisen. Diesen Herbst nahm ich’s mir vor, jeden Morgen damit zu beginnen, dass ich mich fragte: Giebt es Keinen, dem Du heute etwas zu Gute thun könntest? Mitunter glückt es etwas zu finden. Mit meinen Schriften mache ich zu vielen Menschen Verdruss, als dass ich nicht versuchen müsste, es irgend wodurch wieder gut zu machen.

Und nun, verehrteste Freundin mag der Brief fortlaufen, sonst kommt Evchens schriftlicher Erguss zu spät.

Meine Schwester ist mit Glück und Nutzen in Bayreuth, in einer Art von hoher Schule. Wagners Rückkehr hat sie durch eine kleine Aufführung gefeiert, bei der die guten Kinder sehr hübsch ihre Verschen hergesagt haben — Siegfriedchen hat meiner Schwester gesagt „ich liebe dich mehr als mich selbst.“

Lauter gute Nachrichten bekam ich bisher: doch weiss ich nicht, ob ich die Nachricht eine gute nennen darf, dass Wagner nach Ostern in München und Berlin Concerte geben will.

Ihnen das Beste und mir Ihre Liebe anwünschend

bleibe ich treulich
Ihr
Friedrich Nietzsche

Meine liebe Lisbeth, ich denke, dass mein Brief Dich gerade noch in Bayreuth erreicht; ich hätte eher schreiben sollen, denn ich war Dir sehr dankbar für die ausführlichen Mittheilungen. Und wie viel wirst Du mir erst zu erzählen haben, wenn wir uns einmal wieder sehen! Mir ist ein Stein vom Herzen gefallen zu wissen, dass W<agner>s wieder gesund und zufrieden zurück gekommen sind; ist es wirklich wahr, dass noch in München und Berlin Concerte gegeben werden sollen? Es betrübt, ja empört mich fast dies zu hören, denn ich weiss, aus den Mannheimer Erinnerungen, was ein Concert für Wagner ist. Im musikal. Wochenblatte habe ich über das Wiener Concert gelesen, leider als Bericht eines Dr. Helm, unter dessen Helm kein Kopf ist, wie Fuchs sagt.

Der Sommer lässt sich für mich kurios an; also Du kommst nicht. Overbeck geht Anfang Mai nach Carlsbad, auf ärztliches Geheiss und bleibt das ganze Semester fort. Romundt verschwindet auch völlig, schon im April. Alle Abend-Einladungen habe ich hartnäckig ausgeschlagen, auch zu Bällen (nämlich Bäteli Burckhardt hat sich mit einem Strassburger verlobt, daher giebt es Bälle) und ich will überhaupt die ganze Abend-Geselligkeit für immer abschaffen. Der Sommer also ist recht seltsam.

Dafür habe ich jetzt drei Wochen lang den Besuch des treuen Gersdorff gehabt, wir leben auf das beste mit einander, heiter und ernst. Heute Nachmittag kommt, überraschend angemeldet, der Husar Adolf Baumgartner.

Meine Augen bedürfen, nach dem schweren Wintersemester, nothwendig des Ausruhens, sie schmerzen mich mitunter wieder. Auch mit dem Magen ist es wieder nichts. Ferien giebt es jetzt fast nicht. Immerhin, es wird schon gehen.

An Fräulein von Meysenbug habe ich einen Brief von Gersdorff und einen von mir beigelegt, sie bekommt auf einmal recht viel. Der Brief musste dreifach frankirt werden. Das erinnert mich, dass ich bei Deinem Bayreuther Briefen immer greulich nachzubezahlen habe (Drei Kreuzer ist nicht gleich einem Groschen)

Wie wünschte ich, wieder dich zu sprechen. Unserer Mutter habe ich geschrieben.

Dürers „Ritter Tod und Teufel“ ist, als Geschenk von Adolf Vischer bei mir eingekehrt. Ich war vor diesem Geschenk einmal da zu Mittag, ganz allein, es war sehr artig, selbst Thee wurde mir nach Tisch gekocht. Es sind gute, aber fanatisch fromme Leutchens, Adolf hält jetzt öffentlich im Vereinshaus Gebete. Wenn sie nur nicht eines Tags vor Gottseligkeit platzen!

Danke den allerliebsten Kindern für den Onkel-Nietzsche Toast, ich habe mich lächerlich darüber gefreut.

Und nun lebe wohl, hier läuft heute alle Welt in schwarzen Hosen herum, nur das Wetter nicht; als welches hell und gesund ist.

Sage Wagners die herzlichsten Grüsse, wir sprechen fast immer von ihnen — es sei denn dass wir von Kaspar Hauser reden; denn auch dies Thema steht wieder in Flammen.

Schreibe und melde immer Gutes
Deinem Bruder.

Verehrte Frau

Der schöne Lörracher Brief hat geholfen den Sonntag auf eine gute Weise zu beschliessen; ich war und bin die letzte Zeit über sehr empfänglich für Leiden und werde deshalb um so dankbarer für Freuden sein. Der ganze „unterschwürige“ (kennen Sie das Wort?) Character des Lebens ist mir zu gewissen Zeiten jeden Jahres so deutlich, dass ich gar nicht aufhöre, mich schlecht zu befinden. Am Samstag muss ich auf ein paar Tage fort, zu einsamen Fusswanderungen.

Am selben Tage Abends geht Romundt von Basel fort; er möchte Sie gern noch einmal vorher sehen und wird deshalb am Freitag Nachmittag den Versuch machen, Sie zu Hause zu finden.

Nicht wahr, Sie werden doch noch nicht die nächste Woche nach Carlsruhe entführt? —

Die Montaigne-Stelle hat eine gewisse Perplexität erzeugt: nämlich: die deutsche Übersetzung lautet ganz anders als ich die Stelle im „Schopenhauer“ angeführt habe; falsch ist sie aber auch, wie die meinige Auffassung, nur in ganz anderer Weise falsch.

Ich empfehle nun in der französischen Ausgabe die Sache so zu wenden: wir streichen die Worte p. 17 „was er von Plutarch sagt“ und führen den Gedanken „Kaum habe ich einen Blick usw.“ so ein, dass er von m i r herrührt: was ja auch im Grunde das Richtige ist, da Montaigne jedenfalls etwas anderes sagt und seine Worte hier gerade nicht in den Ton meiner Stelle passen.

Der Entdeckerin meines Irrthums vielen Dank; es steht eben schlecht mit meinem Französisch, und bevor ich Montaigne idealisire, sollte ich ihn wenigstens richtig verstehen.

Mit herzlichen Wünschen allezeit
der Ihrige
Dr F. Nietzsche.

Auch lassen wir das „Bein“ weg und begnügen uns mit dem „Flügel“.

Endlich, liebster Freund, kommt Nachricht, endlich! Aber Du bist nicht böse. Wie gut wir uns zusammen vertragen, ist ja so erstaunlich, dass es bei jedem Darandenken mich zur Bewunderung und zum Dankgefühl begeistert. Ich glaube wirklich, wir können gar nicht auf einander böse sein; wir haben uns an die schönste Vertraulichkeit unter einander gewöhnt, so dass alles Schleichende, Grämliche, Übelnehmerische aus unserem Verkehre verscheucht ist, das heisst aber gerade die Ratten, die sonst an den besten Freundschaften zu nagen pflegen.

Ich schreibe heute scheuslich, meine Feder inspirirt mich zur Idee des Klexes und des Schmirakels.

Habe herzlichen Dank für Brief und Sendung, vor allem aber für Deinen Besuch; ich kam über jene Wochen hinweg wie in einem ganz angenehmen Traume; darauf brach die Romundtische Mirakel- und Ratten-Wirthschaft wieder los, es war um alle Geduld zu verlieren, heftige Abende bis um die Stunde Eins wurden zur Regel; die Buchhändler-Absicht verflog nach dreiwöchentlicher Besprechung in alle Winde, denn ich musste förmlich Romundten eine Anleihe bei meiner Phantasie eröffnen, weil er sich gar nichts Kommendes und Mögliches vorstellen kann. Overbeck und ich dachten mehr an das was ihm noth that als er selber, alle Augenblicke verfiel er wieder in Lässigkeit; das ganz Unentschiedne seines Wesens kam noch am Tage der Abreise fast auf eine komische Spitze, als er nämlich einige Stunden vor der Abreise nicht fort wollte; Gründe gab es nicht und so setzten wir es durch, dass er Abends reiste; es ging leidenschaftlich traurig zu und er wusste und sagte es immer wieder, dass nun alles Gute und Beste, was er erlebt habe, zu Ende sei; er bat viel weinend um Verzeihung und wusste sich nicht vor Trauer zu helfen. Eine eigenthümliche Schrecklichkeit brachte mir noch der letzte Augenblick; die Schaffner schlossen die Wagen zu, und Romundt um uns noch etwas zu sagen, wollte die Glasfenster des Coupés herunter lassen, diese widerstanden, er bemühte sich immer wieder und während er sich so quälte, sich uns verständlich zu machen — erfolglos: — ging der Zug langsam fort und nichts als Zeichen konnten wir machen. Die grässliche Symbolik der ganzen Scene war mir ebenso wie Overbeck (wie er später gestand) schwer auf die Seele gefallen, es war kaum auszuhalten. Übrigens lag ich den nächsten Tag mit einem dreissigstündigen Kopfschmerz und vielem Galle-Erbrechen zu Bette.

Romundt will also Gymnasiallehrer werden, ich wusste es, dass es gemäss dem einzigen Gesetz das bei ihm waltet, dem der Schwere, so kommen müsste.

Ich dachte mir, er werde etwas von Deiner Rüstigkeit im Unternehmen des Schweren und Neuen gelernt haben. —

Mir ist es nicht gerade gut ergangen bei alledem; das ekelhaft lange Winter-halb jähr ist noch nicht zu Ende! Erst nächsten Donnerstag bekomme ich etwas Freiheit.

Meine Arbeit ist fast nicht von der Stelle gerückt. Doch bin ich wieder dabei und will mich ordentlich dazu halten, die freien Tage zu nützen.

Meine Schwester ist seit Ostern wieder zu Hause. Denke Dir, dass in Bayreuth nicht weniger als 7 Personen (drei Erwachsene und vier Kinder) das Haus Wagner’s verlassen mussten: die ganze Berliner Sippschaft nämlich! Nur die Baiern haben sich brav gezeigt. Für alle diese ist nur eine einzige Person, ein neuer Diener anzuschaffen: denn seitdem giebt sich Frau W<agner> selbst von früh bis Abend mit dem Hauswesen ab.

Concerte in Berlin usw. stehen bevor, das weisst Du. Die Götterdämmerung erscheint am 1ten Mai im Klavierauszug. Doch das ist auch nichts Neues.

Was machen die Liebes-Angelegenheiten? Man muss dem Schicksale hier und da einmal eine Tatze geben.

Lebewohl, mein herzlich geliebter Freund. Overbeck und Frau Baumgartner grüssen Dich auf das Wärmste. Am Samstag waren wir mit Herrn Cook, dem Freunde Proudhon’s zusammen; es war toll. Übrigens ist er der Sohn eines vornehmen Oestreichers und einer Spanierin von den Balearen. Viel Geheimnissvolles.

Meine liebe Lisbeth, es kommt mir so vor als hätte ich lange nicht geschrieben und als zeigte ich mich gar nicht dankbar für den schönen letzten Brief, den ich so sehr erwartet hatte. Nicht etwa des Geldes wegen; so angenehm mir dies auch kam; sondern weil ich nun endlich wissen wollte, ob die Bayreuther Expedition glücklich zu Ende gekommen sei. Bitte, bestelle mir doch sofort bei Haverkamp einen sehr gewählten ganzen Anzug, eingeschlossen Sommerüberzieher. Mir fehlt es an allem etwas; das Beste wäre es, Du brächtest ihn gleich selber mit nach Basel — verzeih die Vereinigung zweier sehr getrennter Interessen, eines brüderlichen und eines schneidermäßigen. Nämlich: ich rechne ganz merkwürdig bestimmt darauf, daß Du wenigstens mit Hülfe des Rundreisebillets kommst und bald kommst. Der Sommer wird gar zu eintönig; denke Dir daß ich jetzt schon ganz allein bin: Romundt ist seit 10 Tagen ganz fort und Overbeck seit gestern in Zürich. Zur Feier meines Alleinseins hatte Frau Baumann einen Häring mir zum Abendessen gebracht, einen wahren Großvater von Häring, so alt und unzeitgemäß war er. Im Übrigen bin ich immer noch mit meinem Winterhalbjahr nicht fertig, denn es giebt noch Examina, und eben habe ich 20 Hefte zu Ende corrigirt. Ferien-Freuden giebt es nicht, da es noch keine Ferien gab; es sei denn daß ich sieben türkische Bäder genommen habe, was aber auch nicht jedermann glücklich macht. Der Abschied Romundts und was ihm zuvor ging war ein saures Stück Leben und Arbeit; ein Trost, daß Gersdorff der Treue wieder drei Wochen lang sich hier vor Anker gelegt hatte. Jetzt ist er aber längst fort, auch Adolf Baumgartner, der zu Ostern kam, als ganz eiteler Husar und schrecklicher Stutzer: nun, er ist jung und wir sind zotteligalt, wie jener Häring. Dies bringt mich auf meine Nr. 4; an der arbeite ich wieder, danke es mir der Teufel. Und dabei ist das Sommerhalbjahr wieder so nahe, daß auch dies schon Rechte geltend macht. Arbeit, nichts als Arbeit! Da fällt mir ein ora et labora, hast Du schon gehört, daß die Baseler Frommen neulich unter Anführung einiger amerikanischer Schwindler eine ganze Woche gebetet und nicht gearbeitet haben — und Lieder gesungen, englische, wahre Schweine- und Matrosentanzsaal-Liederchen, von Morgens um 7 bis Abends ½10; nun ist in Folge dessen hier der Teufel los, die Pfarrer predigen gegen den Schwindel. Mir ist die Baseler Gesellschaft widerlicher geworden, seitdem sie diese Gassenhauer-Christlichkeit vertragen hat. Ich mache gar keine Besuche mehr. Da fällt mir ein, daß ich neulich doch einen gemacht habe, eine Curiosität, bei Frau Hindermann. Über das Verschwinden des guten Flachkopfs Heinze bin ich recht froh, es war auf die Dauer nicht auszuhalten. Na, überhaupt die ganze deutsche Professorenbande. Aber Heinze ist doch ein merkwürdig geringes Exemplar dieser an sich nicht sehr reizvollen und inhaltsreichen Rasse.

Ich erwarte Dich zu einem ganz langen Bayreuther Gespräch und wie gesagt, bald. Am ersten Mai erscheint der Klavierauszug der Götterdämmerung.

Was macht denn unsre gute Mutter? Und wollt ihr beide zusammen vom Naumburger Nest wegfliegen?

Was gäbe ich drum, wenn ich —

kurzum, es grüßt Dich
herzlich Dein Bruder
Fridericus
Intempestivus.

Verehrteste Frau

da ich etwas verreist war, bin ich erst ziemlich spät in den Besitz der höchst schmerzlichen Nachricht gelangt, derentwegen ich heute an Sie schreibe. Ich möchte Ihnen nur sagen, wie auch ich mich mit beraubt fühle und wie es mir Mühe macht, mich an dieses Beraubtsein zu gewöhnen. Mir ist es als ob Naumburg in meiner Vorstellung sich verändere, wenn ich gezwungen werde, das Bild des verehrten Entschlafenen daraus hinwegzudenken, ich glaube eine unbegreifliche Lücke zu sehen und für die vielen guten und dankbaren Empfindungen mit denen ich gewohnt war, an das Pindersche Haus zu denken habe ich einen plötzlichen und gewiß lange währenden Schmerz eintauschen müssen.

Sie nehmen gewiß, hochverehrte Frau, den Ausdruck meiner Klage freundlich an und denken einen Augenblick an die Zeiten zurück, wo Wilhelm und ich Knaben waren und wo wir zusammen in allem unsern Denken und Wünschen durch Wort Rath und Vorbild desselben Mannes geführt wurden, dessen Verlust ich jetzt mit Ihnen so schmerzlich betrauere.

Ich verbleibe allezeit Ihr Ihnen und Ihren Angehörigen treulich zugethaner

Dr Friedrich Nietzsche
in Basel.

Meine liebe gute Mutter und Schwester,

da es mir nicht gut ging und ich mich schlecht und angegriffen fühlte, auch zweimal zu Bette liegen mußte, so half ich mir endlich und ging eine Woche lang nach Bern, um dort spazieren zu gehen. Gestern bin ich recht erholt zurückgekommen und habe heute das Sommersemester mit einer Stunde begonnen. Ich lebte in Bern in dem Hôtel Victoria auf dem Schänzli, war der einzige Gast des Hôtels und hatte das schönste Zimmer mit dem Balkon der ersten Etage. Dabei wurde ich sehr gut und billig behandelt und ich konnte meiner Leidenschaft für Allein-Leben und Allein-Gehen die Zügel schießen lassen; lief also täglich 8 Stunden in den herrlichen Umgebungen Berns herum und dachte nach. — Zurückkommend finde ich nun Eure Briefe und die traurige Nachricht vom Tode des guten Rath Pinder. Ich habe heute der Frau Räthin geschrieben. Es thut mir recht sehr leid. — Overbeck verläßt mich nächsten Montag, um seine Cur in Carlsbad zu beginnen. Vom Herbst an zieht Herr Adolf Baumgartner mein Schüler und Freund, in unser Haus und zwar in das Romundtische Zimmer.

Was die Farbe des Rockes betrifft, so dächte ich, schwarz wäre das Beste für so einen gelehrten Nachtwächter, wie ich nun einmal bin. —

Unsre Briefe haben sich gekreuzt, es thut mir leid euch in Besorgniß versetzt zu haben. —

Von Bayreuth weiß ich gar nichts. Aber der Clavierauszug der Götterdämmerung ist in den Buchhandlungen erschienen, ich habe schon einen Blick hineingeworfen. Das ist der Himmel auf Erden.

Ich will in diesen Tagen einmal an Frau Wagner schreiben. Nicht wahr, zum 22ten Mai als zu Wagner’s Geburtstag, schreibst Du auch, liebe Lisbeth?

Warum soll ich denn dem Lichtenstein ein Exemplar schicken? Wenn er einen Werth darauf legt, eins gerade von mir zu haben, gut, dann soll’s sein, doch nicht sehr gerne. Man erscheint diesen Leuten gegenüber immer so als ob man was von ihnen wollte; das ist so ekelhaft, zumal für mich Schweizer.

Sonntag vor 8 Tagen war ich mit Overbeck bei Turneysens zu Mittag. Besuche habe ich gemacht, auch bei Frau Fürstenberger, zum Dank für die Ball-Einladung.

Jetzt will ich mich nun an die Nr. 4 machen, ich wünsche mir ein wenig Erheiterung und gutes Wetter.

Lebt recht wohl und behaltet lieb
Euren alten
Fritz.

Danke recht schön für das Grab Schopenhauers, meine liebe Mutter.

Die Antwort auf Nr. 3 voran, liebster Freund!

Ich sprach heute mit Miaskowski und fand ihn in dieser Angelegenheit durchaus nicht ablehnend; er überlegt sich die Sache gründlich und ich glaube zu verstehen, weshalb sie ihm im Grunde ganz förderlich erscheint. Er will sehr gern ins „Reich“ zurück und möchte ebenfalls sehr gern viel Schüler haben, da er ein passionirter Lehrer ist, drittens hat er hier nicht viel Gehalt und das Leben ist theuer (ich meine er hat 4000—4500 frs.) Endlich hat er gerade eine spezielle Neigung für die landwirthschaftlichen Fragen seiner Disciplin und glaubt deshalb schon an einer Akademie wie der von Hohenheim an seinem Platze zu sein. Er wünscht nun vor allem in einem Briefe des Directors eine nähere Auskunft: über die Vorlesungen, die man von ihm verlangt, über die Schülerzahl, ob das Fach obligatorisch ist, über die wöchentliche Stundenzahl, über den Gehalt und etwaige Accessorien desselben, über die Wohnung und deren Umfang und so weiter. Er ist vielleicht dazu bereit, Pfingsten einen Besuch in Hohenheim zu machen; jedenfalls bitte Dr von Rau, dass er jetzt bald sich brieflich an M. wendet. Das Vorstadium der Angelegenheit ist ganz gut erledigt. Übrigens: im Vertrauen gesagt. M. hat mir freiwillig versprochen von der Sache hier durchaus keinen Gebrauch, etwa zu einer Gehaltserhöhung zu machen. Man hat mit einem anständigen Menschen zu thun. — Nicht wahr, im Herbst Antritt der Stelle? Ist eine gewisse Steigerung der 1900 Gld möglich oder nicht? Doch, wie gesagt, das Weitere geht uns nichts an, das mögen die Betheiligten unter sich ausmachen.

Übrigens ist es toll, liebster Freund, dass Du nun gar noch Professoren berufst und dass ich solche ins „Reich“ hinüber lootsen muss. Es war viel Hohngelächter in mir, als ich die Mission ausführte.

Nun zur Nr. 2, den ich zusammen mit Nr. 1 bekam. Ich war nämlich verreist, auf 8 Tage, weil die Maschine gar nicht mehr in Gang zu bringen war und ich zum zweiten Male wie nach Romundts Weggang zu Bett liegen musste. Da nahm ich mir den elenden Rest meiner Ferien zwischen die Beine und trabte fort. In Bern wohnte ich, als einziger Gast, in dem schönen Hôtel Victoria auf dem Schänzli und lief von dort aus auf Bergen und in Wäldern herum, immer allein und dachte mir viel aus. Oft genug kamst du vor, und in allen meinen Zukunfts-Plänen, die immer mehr auf das Erzieherische hinaus wollen, bist Du gar nicht mehr zu entbehren. Auch die Frage von Mann und Weib habe ich viel überlegt und möchte jetzt Dir auch zur allergrössten Vorsicht rathen. Es ist furchtbar, wie die Männer, an ein inferiores Geschöpf gebunden, herunterkommen, und mitunter kommt es mir so vor als ob wir bessere Aufgaben hätten als dem ganzen Ehe-capitel unsre Aufmerksamkeit zu schenken. Mündlich im Sommer viel mehr darüber, ich bin jetzt mit Gründen und Erwägungen vollgestopft.

Ich habe die Tücke in „über Land und Meer“ wohl gefühlt; dieser Schmierer hatte übrigens Schopenhauer nicht einmal selber in die Hand genommen, sondern nur die Stellen aus der Vorrede von der Leopardi-Übersetzung, die Brandes gemacht hat, abgeschrieben. In der Westminster-Review ist ein grösserer Aufsatz über meine 3 ersten Unzeitgemässen, höre ich, er soll ziemlich wüthend sein. Doch freut’s mich, dass Engländer mich lesen. Von Hillebrand ist erschienen: „Zeiten Völker und Menschen“, darin sind auch seine Aufsätze über mich mit abgedruckt. Mit der vierten Unzeitgem. steht es noch schlecht: zwar habe ich ungefähr 40 Seiten mehr von solcherlei Notizen, wie du sie zusammen geschrieben hast. Aber Fluss und Guss und Muth fehlt noch fürs Ganze. Inzwischen habe ich das Sommer-Halbjahr angefangen, das mir viel lästiger ist, der Augen wegen, die mich öfter schmerzen. Ich stehe nach 5 Uhr auf, das thut mir wohl. Übermorgen reist Overbeck ab; er grüsst dich von Herzen und wird gerne thun, was Du wünschest, auch dir für eine Karte an Frau von G<ustedt> sehr dankbar sein. Romundt hat geschrieben, bis jetzt noch ohne Amt. Auch Rohde, dem man zu einem Rufe nach Dorpat gewinkt hat, doch meint er, es werde nichts daraus. — Heinze ist weiss Gott schon wieder von Königsberg fortberufen und geht nach Leipzig, im Herbst. In Naumburg ist Pinder’s Vater gestorben; traurig. Pinder Sohn erwartet ein Kind für diesen Sommer. —

Im Jahrbuch des Schweizer. Alpenclubs 1864 fand ich eine Reisebeschreibung über den Piz Morteratsch; bei Öffnung der Flasche im Steinmann auf der Spitze ergab sich, dass dieser Berg das dritte Mal bestiegen worden ist „von Ernst von Gersdorff aus Berlin mit den Führern Ambüel und Walther.“ Im gleichen Bande steht ein ganz ausserordentlicher Aufsatz von Rütimeyer „die Bevölkerung der Alpen“, vom höchsten Interesse: von demselben Gelehrten empfehle ich noch (vielleicht sind beide Schriften etwas für Deinen Vater, zu einem Geschenk für ihn) „Vom Meer bis nach den Alpen“ Bern 1854. Dalpsche Buchhandlung.

Und damit sei es genug. Mein guter lieber Freund, ich möchte, wir lebten bei einander, da wir’s erprobt haben, wie gut es geht. (Es geht mit wenig Menschen, selbst mit vielen Freunden nicht!)

Ich habe einige Blicke in die Abgründe und blauen Seefluthen der „Götterdämmerung“ gethan, immer im Stillen noch etwas aus Bayreuth erhoffend.

Dein ganz Getreuer
Friedrich N.

Ich sah Burckhardt noch nicht, nächstens über Stuart Auskunft. Ich dächte, es sei ein gut berühmtes Werk.

Lies einmal die Augsburger Zeitung über das Berliner-Concert W<agner>’s (Freitagnummer, gestern) „Der Grössten Einer!“ Hat sich der Ton verändert!

Meine liebe Lisbeth, so eben, etwas früh am Tage, war die Nichte von Mad. Laubscher bei mir und ich erfuhr zu meiner grossen Freude, dass Du am nächsten Donnerstag nach Basel kommen willst. Das gab denn für mich die angenehmste Überraschung. Weisst Du, es scheint mir diesmal besonders glücklich: da Overbeck morgen früh abreist, Romundt nicht mehr im Hause ist, so kannst Du in meiner Wohnung wohnen und ich wohne in Overbecks Zimmern. Bitte schreibe mir doch schnell noch ein Wörtchen hierüber.

Alles Übrige mündlich. Nicht wahr, meine Kleider bringst Du mit?

Die herzlichsten Grüsse an Dich und unsre liebe Mutter.

Dein Fritz

Es ist alles mit Frau Baumann verabredet, ebenso mit Overbeck. Hr. Grumbach ist eben auf mehrere Wochen verreist. Alles günstig.

Versteht sich, versteht sich! ich komme Freitag nach Oos Dir entgegen und fahre in Basel um 11 Uhr Vormittags fort. Alles sehr gut ausgedacht! Inzwischen wirst Du meinen Brief bekommen haben.

Bitte packe meinen neuen Überzieher so, dass ich ihn gleich herausnehmen kann, in Oos.

Dich und unsre liebe Mutter
herzlich grüssend.
In Freude
Dein
F N.

Denken Sie, verehrte Frau, dass es auch für nächsten Samstag eine zwingende Verhinderung giebt und dass ich nicht zu Ihnen kommen werde. Glücklicher Weise ist es gar nichts Schlimmes; ich bin nämlich durch die Nachricht erfreut und überrascht, dass meine Schwester mich doch noch besuchen wird und dass ich morgen (Freitag) mit ihr in Baden-Baden zusammentreffen soll. Da bleiben wir ein paar Tage, — meine Schwester kennt diesen Ort nicht, — und kommen am Montag Abend hier in Basel an.

Da bleibt nun gar nichts übrig als zu versprechen, dass wir Beide am Samstag nach Pfingsten nach Lörrach kommen.

Das Semester wird sehr arbeitsam, ich muss alle meine angekündigten Collegien lesen und habe für alle litterarischen Absichten gar keine Zeit. Wenn nur meine Augen Stand halten!

Overbeck hat mich Montag verlassen und mir noch herzliche Empfehlungen an Sie, verehrteste Frau, aufgetragen.

Ich möchte Ihnen ein neues Buch von Hillebrand in Florenz geben, wenn ich nur wüsste, wie! Es heisst „Zeiten Völker und Menschen“ und bei den „Menschen“ komme ich auch ein wenig in Betracht. Er redet so, wie die öffentliche Meinung in 10 Jahren sein wird d.h. er ist ein klein wenig der jetzigen Meinung voran. Doch geht es nicht weit.

Mir kommt es so vor als ob ich Ihnen manches zu erzählen hätte. Und da schreibe ich von Hillebrand!

In herzlicher Ergebenheit
Ihr
Friedrich Nietzsche.

Ein paar Zeilchen, Freund! Das Werk von Stuart und Rewett ist immer noch all und eins auf diesem Gebiete und sehr werthvoll; doch erscheint jetzt eine neue billige Ausgabe und es ist wirklich fraglich, ob nicht noch billiger als Deine antiquarische. Burckhardt räth etwas zuzuwarten und gute Buchhändler zu befragen; die Italiäner können das Beschummeln nicht lassen.

Es ist mir nicht gut gegangen: sehr häufige Magen- Kopf- und Augenschmerzen! Doch wird jetzt verständig gelebt, meine Schwester ist da, wir wohnen prächtig in der Baumannshöhle, sie in meinen, ich in Overbecks Zimmern. —

Keine Zeile der Unzeitgemässen Nr. 4! Für das ganze Semester zurückgelegt. Denn die Tagesarbeit für alle Collegien (13 Stunden) zwingt, ich habe keine Zeit.

Schmeitzner hat keinen Verleger für die französische Übersetzung gefunden. Von meiner Nr. 3 sind gegen 350 Exemplare verkauft.

Frau Wagner hat mir ein herrliches Medaillon von Wagner geschickt, ich habe noch nicht gedankt, auch noch nicht zum Geburtstag schreiben können, der Augen halber!

Verzeihe also, wenn ich aufhöre.
Geht’s Dir gut?
F N.

Weisst Du etwas von Frl von Meysenbug? Haben wir sie verletzt? Ich habe seit unsrer Sendung nichts von ihr gehört. Ich fürchte sehr, die Monod-Geschichte, Du weisst, die Recension!

Schreib ihr doch, bitte, und versprich ihr einen langen Brief von mir. Jetzt kann ich nicht.

Deinen Brief, lieber Freund, fand ich bei der Rückkehr von Baden-Baden vor, wo ich meine Schwester in Empfang nahm; ich danke Dir herzlich dafür, wie ich überhaupt immer mit einem stillen Dankgefühl in Deinem Zimmer sitze; wie zum Beispiel jetzt. Frau Baumgartner empfieng uns am Bahnhof, und wer war in der Baumannshöhle, als wir an sie herankamen? Adolf B<aumgartner>, von Bonn auf zweimal vierundzwanzig Stunden durchgebrannt. Hoffentlich ist es ihm nicht übel bekommen. Unsre häusliche Einrichtung ist sehr glücklich; da das Semester sich hart anlässt, und alle Vorlesungen von mir gelesen werden, auch das Pädagogium viel Mühe macht, so wird das Zimmer, in dem Deine Arbeitsamkeit blüht, wenigstens nicht durch Faulheit entweiht, denn ich bin Tag für Tag von 5 an bis 12 in Arbeit, und die Nachmittage sind dann durch Stunden und Collegien ausgefüllt oder richtiger in lauter Fetzen zerrissen, mit denen ich nicht viel anfangen kann. (13 Stunden!) Zustand des Magens und der Augen sehr bedenklich! Gestern war ich ganz unfähig und habe nicht einmal Wagner zum Geburtstage schreiben können. Meine Schwester thats für mich. —

Ich besitze durch Frau Wagner ein herrliches Bronze-Medaillon Wagner’s; damit Du etwas von ihr hörst, lege ich ihren Brief bei. Ebenfalls Schmeitzner’s, über den du Deine Gedanken haben wirst. Ich möchte Schm. vorschlagen, da er einmal die indischen Studien fördern will, eine Bibliothek von guten Übersetzungen indischer Werke, zumal der philosophischen, zu begründen und habe zB. an Windisch und Deussen gedacht. An meiner Unzeitgem. Nr. 4 habe ich kein Wort geschrieben, kann es nicht und werde es nicht. Vielleicht Ende des Semesters.

In Baden-Baden stolperte ich beinahe über die Kaiserin und benahm mich respectlos. Ass sehr behaglich bei Richard Pohl’s zu Mittag. Wir haben hier jedenfalls schon 184 Studenten, die Freude ist gross. Heute war ich mit Jacob Burckhardt zusammen, er sah vortrefflich aus, hatte Hillebrand kennen gelernt und erzählte dass er scill. Hillebr. einen Schatz scil. eine Braut vel hoc genus omne in Florenz habe.

Über die Carlsbader Badelitteratur siehe den bezüglichen Artikel in den letzten Nummern der Augsburger Zeitung!

Und nun, mein lieber Freund stehe auf, nimm Dein Leberli und wandle!

Meine Schwester und ich, wir grüssen den Leidenden-Glücklichen auf das herzlichste.

Schicke mir Schm<eitzner>’s Brief doch zurück, ich muss ihm bald antworten.

Meine Wünsche kommen hinterdrein gehinkt, Sie müssen es schon einmal verzeihen, geliebter Meister. Ich gedenke dabei meiner leiblichen Unsicherheit und Schwäche, und bewundere Ihre Rüstigkeit, mit der Sie sich in den letzten Jahren durch das Gewirr von neuen Aufgaben, Beschwerden, Aerger, Ermüdung hindurch geschlagen haben; so daß ich nicht einmal das Recht habe, Ihnen in dieser Beziehung irgend etwas anzuwünschen. (Wenn ich doch lieber etwas von Ihnen lernen könnte!) Ich habe immer, wenn ich an Ihr Leben denke, das Gefühl von einem dramatischen Verlaufe desselben: als ob Sie so sehr Dramatiker seien, daß Sie selber nur in dieser Form leben und jedenfalls erst am Schlüsse des fünften Aktes sterben könnten. Wo alles zu einem Ziele hin drängt und stürmt, da weicht der Zufall aus, er fürchtet sich, scheint es. Alles wird nothwendig und ehern, bei der größten Bewegtheit: so, wie ich Ihren Ausdruck auf dem schönen Medaillon wiederfinde, mit dem ich neulich beschenkt worden bin. Wir andern Menschen flackern immer etwas, und so bekommt nicht einmal die Gesundheit etwas Stätiges.

Nun will ich nur erzählen, daß ich eine merkwürdig schöne Prophezeiung gefunden habe, welche ich Ihnen gerne zu Ihrem Geburtstage hätte schicken mögen.

Sie lautet so:

O heilig Herz der Völker, o Vaterland!

Allduldend gleich der schweigenden Mutter Erd’

und allverkannt, wenn schon aus deiner

Tiefe die Fremden ihr Bestes haben.
Sie ernten den Gedanken, den Geist von dir,
Sie pflücken gern die Traube, doch höhnen sie
dich ungestalte Rebe, daß du
schwankend den Boden und wild umirrest.

Du Land des hohen ernsteren Genius!

Du Land der Liebe! Bin ich der Deine schon,
oft zürnte ich weinend, daß du immer
blöde die eigene Seele läugnest.

Noch säumst und schweigst du, sinnest ein freudig Werk,
das von dir zeuge, sinnest ein neu Gebild,
das einzig, wie du selber, das aus
Liebe geboren, und gut, wie du, sei.

Wo ist Dein Delos, wo dein Olympia,

daß wir uns alle finden am höchsten Fest?
Doch wie erräth dein Sohn, was du den
Deinen, Unsterbliche, längst bereitest? —

Das sagt alles der arme Hölderlin, dem es nicht so gut wurde, wie mir und der es nur in der Ahnung trug, was wir trauen und schauen werden.

Wahrhaftig, geliebter Meister, Ihnen zum Geburtstag schreiben, heißt immer nur: uns Glück wünschen, uns Gesundheit wünschen, um an Ihnen recht theilnehmen zu können. Denn ich sollte wirklich meinen: es ist das Kranksein, und der in der Krankheit lauernde Egoismus, wodurch sie gezwungen werden, immer an sich zu denken: während der Genius, in der Fülle seiner Gesundheit immer nur an die andern denkt, unwillkürlich segnend und heilend, wo er nur seine Hand hinlegt. Jeder kranke Mensch ist ein Schuft, las ich neulich; und woran sind die Menschen nicht alles krank! Auf Ihren Reisen durch Deutschland werden Sie manches gehört haben z.B. von der ganz allgemeinen Krankheit „des Hartmannianismus“.

Leben Sie wohl, verehrter Meister, und bleiben Sie das, was wir nicht sind, gesund.

Treuergeben
Ihr
Friedrich Nietzsche.

Ein Sonntagsbriefchen, lieber Freund; hoffentlich ist es Dir heute gut zu Muthe und das kräftige Gewässer rumort nicht im Inwendigen. Wir haben ein seltsam temperirtes Wetter, von fast idealer Schönheit (freilich nicht gerade für den Landmann) und ich habe gedacht, dieses ganze Muster- und Meisterstück von Frühjahr müsse Deine Genesung recht begünstigen. So etwas wie die paar Maientage in Baden-Baden habe ich eigentlich noch nicht erlebt und auf deutschem Boden fast für unmöglich gehalten. Jetzt trinke ich morgens um die gleiche Zeit wo Du trinkst, heißes Wasser, etwas später verdünnte Milch, nebst einem rohen Ei. Abends nichts als Suppe und etwas Thee; dazu Enthaltung von Sauerem Gepökeltem, Fettem: ich glaube, ich nähere mich Deiner jetzigen Art zu leben sehr an, und so halte ich’s denn wieder aus, mit der höchsten Behutsamkeit freilich. Meine Schwester macht’s mir sehr leicht zu leben. Denke, wir gehen damit um, uns eine Wohnung vom 1tn Oktober an zu miethen und eine eigne Wirthschaft zu begründen. Frau Baumann weiß noch nichts davon. Wir suchen schon nach Wohnungen; überhaupt aber merke ich, daß eine nach mir eingerichtete Häuslichkeit mir jetzt fast nothwendig geworden ist, wenn ich es noch eine rechte Zeit auf der Erde aushalten soll. Für den Sommer werde ich schwerlich nach Bayreuth oder nur für eine kurze Zeit kommen können, denn ich muß Bergluft und Trinkkur für meinen Magen anwenden, es hilft nichts. Heute Nachmittag wollen wir nach Lörrach zu der guten Frau Baumgartner fahren; sie denkt Deiner mit den herzlichsten Wünschen und wird Dir wohl auch schreiben. Adolf ist ohne Gefährde wieder nach Bonn zurückgekommen. Gestern waren wir bei Frl. Kestner und Frau Sarasin. Abendbesuche giebt es gar nicht mehr. Das Semester macht mir viel Arbeit. Ich habe am Pädagogium eine sehr gute Classe. Der kleine Kelterborn hat mir ein stattlich gebundenes Buch überreicht, von 448 engen Quartseiten; es ist die griechische Cultur Burckhardts; und zwar hat es Vorzüge vor Baumgartners Bearbeitung, es ist reicher an Stoff und geordneter und eine ausgezeichnete Ergänzung, während Baumgartner einen feineren Blick für Burckhardt selbst und großes imitatorisches Geschick hat. Dr. Fuchs hat ein opus I von sich geschickt, Clavierstücke über neugriechische Volkslieder, mit dem Titel Hellas. Von Frau Wagner habe ich ein höchst ausdrucksvolles Bronze-medaillon mit Wagners Kopf geschenkt bekommen.

Festersen fragt an, ob er die bestellten und längst angekommenen Bücher Dir nach Dresden oder nach Carlsbad zusenden solle. — Hörten wir doch etwas Gutes von Romundt! Im litterar. Centralblatt werden immer neue Lehrerstellungen ausgeboten, ich wundere mich, warum er nicht zugreift oder wenigstens zuzugreifen versucht. Aber es wird so sein wie mit St. Gallen.

Von Miaskowskis Sache weiß ich nichts mehr. Der Dr. Rau will einmal nach Basel kommen. Frau Immermann hat die Kurliste bekommen und dankt schönstens. Wir haben Immermanns in dieser Woche zu Gaste.

Deine Erfahrungen mit den Vollbürgern des Reichs sind mir sehr werthvoll, ich freue mich darauf mündlich Näheres zu hören. Gestern las ich von der Aufhebung des Berliner Preßbureaus durch Bismarck. Er wurde gar zu tölpelhaft bedient, scheint es.

Adieu, mein lieber Freund. Mit meinen und meiner Schwester Wünschen und Hoffnungen für Deine Gesundheit

Dein getreuer
Friedr. Nietzsche

Heute die neue Großrathswahl! — Das Referendum hatte in der Stimmrechtsfrage einen günstigen Verlauf. Heute auch Oltener Zusammenkunft.

Frau Wagner

Rus

Medaillon

Meine liebe Schwester, ich möchte Dir gerne noch gute Nacht sagen, bin aber durch Spaziergang und Reden in einem ungesunden Grade erschöpft und brauche Ruhe.

Unsere Partie morgen findet statt: Prof. Hagenbach junior hat uns eingeladen, bei ihm zu Abend zu essen in Frenckendorf, bei Schauenburg. Wir werden also um 2 Uhr 45 Minuten am Centralbahnhof sein müssen: mach Dich nur gleich fertig, daß wir von der Terrasse der drei Könige aus gleich nach dem Bahnhofe gehn können. So ist es verabredet. Schlaf recht wohl, meine liebe Lisbeth.

Dein F.

Mein lieber Freund, ich schreibe nicht! Du wirst aber gewiß schon errathen haben, warum nicht; weil mir’s nicht gut gegangen ist. Es stand Elend mit Magen und Augen; aber heute will ich Dich nur damit erfreuen, daß ich auch im Stande bin, mich zu etwas Radikalem zu entschließen. Erfreuen? Gott weiß, wenigstens hat der Radikalismus auch hier seinen berühmten Hinkfuß. Also: meine Schwester und ich sind eben damit beschäftigt, hier eine Wohnung zu miethen, Meubles zu kaufen usw., kurz, um eine meinen Nöthen angemessene und heilsame Existenz von Mitte dieses Jahres an zu beginnen. In den Hundstagen werde ich freilich nicht nach Bayreuth kommen — dies ist der Hinkfuß — sondern in’s Bad müssen, wohl nach Pfäffers. Alles ist sehr nöthig. In Aussicht auf diese schönen Neuerungen athme ich recht auf.

Das Semester ist recht mühsam, da ich alle meine Collegien lese. Ich wohne in Overbecks Zimmern, meine Schwester in meiner Wohnung. In Romundts Zimmer wird vom Herbst an der junge Baumgartner ziehn.

Zu Unzeitgemäßheiten habe ich weder Zeit noch Kraft.

Die französische Übersetzung der Nr. 3 hat trotz vielem Suchen keinen Verleger gefunden. Schmeitzner hat 350 Exemplare davon abgesetzt. Kannst Du ihm Dein Buch anbieten? Es wäre ihm ein großer Gewinn. Übrigens möchte er gerne Schriften über Indisches und Chinesisches herausgeben; weißt Du da einen Rath zu geben?

Von Overbeck nehme ich an, daß er seine Cur heute in Carlsbad beendigt. Seine Briefe sind heiter, obschon das Wasser sehr rumoren mag. Romundt hat in Sachsen nichts gefunden, jetzt hat er auf Hannover’sche Gymnasiallehrerstellungen sein Auge. Wir haben schwere und wechselvolle Winterwochen verlebt, eigentlich lag ein böser Nebel über dem Hause; der Abschied war höchst beschwerlich und schmerzlich, ich möchte dieser Zeit Ähnliches nicht wieder erleben.

Wir sitzen alle so einsam auf unserem Leuchtthurm — und wenn es nur immer ein Leuchtthurm wäre!

Dieser Theil des Lebens ist hart, man hat ja noch nicht recht resignirt. Man sieht sich selber aber schon recht deutlich. Doch ist der Anblick so, daß ich mitunter viel zu viel Muth und Hoffnung habe und wenn ich dann abrechne mit dem, was uns umgiebt, und worauf zu wirken ist, ist mirs, als ob ich nicht einen Finger mehr bewegen könnte. Es wird Dir auch so gehen?

Tragen wir die schweren Dreißiger, lebwohl mein lieber Freund, non olim sic erit.

Deiner oft und immer
mit Liebe eingedenk
Friederich.

Hast Du Briefe von Wagner und Frau, die mir gehören, bitte, so schicke sie mir.

Nur ein ganz kleines Briefchen, meine gute Mutter, da ein langes jetzt nicht in meiner Macht steht, nämlich der Augen wegen. Ich bin seit einigen Tagen durch einen recht harten Anfall meines Magenleidens heimgesucht; da nimmt denn Kopf und Augen sein ehrlich Theil. Es ist allmählich so schlimm mit diesem chronischen, nun schon vierjährigen Magenkatarrh geworden, so gefährlich und so zeitraubend (denn ich verliere fast wöchentlich immer zwei Tage), daß ich und die Ärzte mit mir nur noch in einer ganz consequenten Diät Hülfe sehen; so wie mir diese vorgeschrieben ist, kann ich sie aber nur in einem eignen Hauswesen durchführen.

Unsere Entschließung, von der Dir meine hülfreiche Lisbeth geschrieben hat, ist deshalb ein Resultat der Noth, es geht eben nicht mehr anders. Im andern Falle wäre ich gezwungen, meine Professur in kürzester Zeit aufzugeben. Nun scheint mir, daß Lisbeth hier sich sehr nützlich machen kann, daß sie vieles lernt; überdieß gefällt sie sich hier gut und hat mehr Bekannte als in Naumburg. Selbst die Möglichkeit an der Dir immer so viel liegt, daß sie sich verheirathe, ist hier doch wirklich größer (im Vertrauen gesprochen) als etwa in Naumburg. Freilich entziehe ich Dir nun unsre Lisbeth, aber sehen werden wir uns oft, nur daß es jetzt wohl mehr in Basel als in Naumburg sein wird.

Alles Nähere wird Dir Lisbeth schreiben; mir geht es noch zu schlecht. Mit den herzlichsten Grüßen

Dein Sohn
Fritz.

Ach mein armer geliebter Freund!

Was für eine Leidens Epistel hast Du mir geschrieben! Ich bin den ganzen Morgen wie betäubt und zerstreut. Dass Dich die Dämonen so anfassen! Und zugleich noch die alberne Tyche dazwischen ihre Finger hat! Könnte ich Dir nur irgend etwas von der Last abnehmen oder Dich auch nur ein wenig erheitern. Nun kommen wir nicht einmal den Sommer zusammen, denn über mir waltet jetzt der Arzt und verbietet mir Bayreuth. Ich soll auf den Gurnigel bei Thun und Schwefelwasser trinken. Mein Befinden ist sehr schlecht, seit dem letzten Briefe hatte ich einen harten Anfall. Es wird wohl so etwas wie ein Magengeschwür sein, was mich seit Jahren quält. Jetzt muss ich jeden Tag nüchtern zwei Esslöffel Höllensteinlösung innerlich einnehmen und nach einem genauen Plane des Arztes leben. Mit ziemlicher Anstrengung setze ich meine Vorlesungen fort. Ich habe bereits eine Wohnung gemiethet, wo ich vom August ab mit meiner Schwester zusammen wohnen werde.

Ich kann nicht sagen, wie mich die Dorpater Geschichte verdriesst. Hast Du nicht irgend einen Wunsch, den ich erfüllen könnte?

In Betreff des Sommeraufenthalts der Hamburger Familie weiss ich sehr zu empfehlen

1. „Hôtel Segnes, Waldhäuser bei Flims in Graubünden“, womöglich mit Berufung auf meinen Namen. (c. 4000 Fuß hoch)

2. „Luftkurort Wiesen (Graubünden), Kurhaus Bellevue“

3. „Bergün in Graubünden, Hôtel Piz Aëla“

4. „Hôtel Tellsplatte bei Flüelen, an der Axenstraße.“

Doch heute nichts mehr. In herzlicher
Freundschaft
leidend und mitleidend
Dein Bruder.

Ich danke Dir mein lieber Freund für die herzliche theilnehmende Gesinnung Deines Briefes. Hast Du denn das Kistchen erhalten? Ich schreibe heute nur, um meine Worte über Rohde zu erklären. Er hatte zugesagt für Dorpat und bestimmt darauf gerechnet, auch deshalb eine Berufung nach Graz ausgeschlagen, ist aber zuletzt mit 2 Stimmen gegen den andern Kandidaten unterlegen. Privatim für Dich und Overbeck. —

Mir geht es nicht besser. Große Dosen Chinin. —

Mit herzlichem
Gruße Dein Freund.

Griechischer Unterricht am Pädagogium

p. 1. 

Die Zeit des gesammten griechischen Unterrichts, den ein Schüler der hiesigen Anstalten bis zu seinem Abgange zur Universität genießt, ist gegenwärtig sehr gering; er umfaßt drei Jahre am Pädagogium und zwei Jahre vor dem Eintritt in dasselbe, für jede Schulwoche 6 Stunden gerechnet. Es wäre zu überlegen, ob dieser Zeitraum nicht verlängert werden könnte, beispielsweise durch Hinzufügung einer obersten Classe, einer Selecta; denn ein Unterricht, der es nicht erreicht, den Schülern eine tiefere Neigung für das hellenische Leben einzuflössen und der sie nicht zuletzt mit der Fähigkeit entläßt, griechische Schriftsteller leicht zu lesen — ein solcher Unterricht hat sein natürliches Ziel verfehlt. Ein wenig weiter heißt in solchen Fällen sehr viel weiter, nämlich zum Ziel zu kommen.

p. 2.

Sehr zu bedauern ist, daß das Griechische für Mediziner an unserer Schule als fakultativ angesehen wird. Immerhin sollte die Entbindung vom griechischen Unterricht nur in den seltensten Fällen zugestanden werden; denn welcher junge Mann kann ein paar Jahre vor seiner Universitätszeit mit der nöthigen Bestimmtheit wissen, daß er eben Medizin studieren werde? Dazu kommt, daß gerade die hiesigen Professoren der Medizin sich so dringend wie möglich zu Gunsten der griechischen Ausbildung zukünftiger Mediziner ausgesprochen haben.

p. 3.

Ein weiterer Wunsch, den wir bei dieser Gelegenheit mitaussprechen wollen, bezieht sich auf die Einführung einer und derselben griechischen Grammatik für alle Jahre des Unterrichts, zum Beispiel der Koch’schen Grammatik.

p. 4.

Wir verlangen, daß die Schüler, um als reif angesehen werden zu können, gelesen haben

a) 

den ganzen Homer

b)

drei Werke der tragischen Dichter

c)

eine größere Anzahl ausgewählter Stücke von platonischen Dialogen

d)

ebenfalls ausgewählte Theile des Thukydides, des Herodot und des Xenophon

e)

Reden des Lysias oder Demosthenes

Bei dieser Aufstellung wird nicht nur auf die Schul- sondern auch auf die Privatlektüre der Schüler Bezug genommen.

p. 5.

Der ersten Classe fällt zu: Xenophons Anabasis oder Hellenika. Die Odyssee. In grammatischer Beziehung die Formenlehre und die Syntax der Casus, mit wöchentlichen schriftlichen Übungen. Der zweiten Classe fällt zu: Herodot. Die Redner. Die Ilias. Die Syntax der Tempora, des Infinitivs und des Participiums. Schriftliche Übungen.

Der dritten Classe fällt zu: Tragiker. Plato. Thukydides. Ilias. Die Syntax der Moduslehre. Schriftliche Übungen.

Prof. Dr. Nietzsche.
den 24 Juni
1875.

Mein lieber Freund, meine Schwester dankt Dir herzlich für Deinen Brief und Deine treue Sorge, ich will Dir aber doch selber melden, wie mir’s geht. Ich habe eine sehr schlimme Zeit hinter mir und vielleicht eine noch schlimmere vor mir. Der Magen war gar nicht mehr zu bändigen, auch bei der lächerlich strengsten Diät, mehrtägige Kopfschmerzen der heftigsten Art, in wenig Tagen wieder kommend, stundenlanges Erbrechen, ohne etwas gegessen zu haben, kurz, die Maschine schien in Stücke gehen zu wollen und ich will nicht leugnen, einige Male gewünscht zu haben, sie wäre es. Grosse Abmattung, mühsames Gehen auf der Strasse, starke Empfindlichkeit gegen Licht; Immermann kurirte auf so etwas wie ein Magengeschwür, und ich erwartete immer Bluterbrechen. Ich musste 14 Tage lang Höllenstein-Auflösung einnehmen, es half nichts. Jetzt giebt er mir täglich zweimal ausserordentlich grosse Dosen von Chinin. Er will, dass ich in den Ferien nicht nach Bayreuth gehe, ich sage gar nichts darüber, Du kannst Dir denken, wie mir zu Muthe ist. Indessen möchte ich gerne das nächste Jahr noch erleben und will deshalb in diesem Jahre thun, was ich soll. — Unter solchen Umständen wurde es zur Nothwendigkeit, mich mit Hülfe meiner guten Schwester häuslicher einzurichten; wir haben eine Wohnung, nahe an der alten, und beziehn sie nach den Sommerferien. Ich habe meine Vorlesungen und Stunden bei alledem fortgesetzt und nur an den schlimmsten Tagen, wo ich immer zu Bette liege, unterbrochen. Wohin ich die Ferien gehe, hängt vom Erfolg der jetzigen Kur ab, jedenfalls in ein Bad. Ich hoffe sehr viel von der neuen Häuslichkeit mit meiner Schwester zusammen, wir wollen zusehen, eine recht exacte Lebensweise zu erfinden.

Dass ich nicht muthlos bin, kannst Du daraus sehn, dass ich neulich einen Entwurf für meine Collegien auf 7 Jahre hin gemacht habe. Aber viel Quälerei hat das Leben. Zudem haben Krankheiten etwas Würdeloses und sind nicht einmal ein Unglück.

Willst Du in Bayreuth darauf vorbereiten, dass ich im Juli nicht kommen werde? Wagner wird recht böse sein, ich selbst bin es auch. Übrigens habe ich doch noch zu seinem Geburtstag geschrieben, mit vieler Überwindung, denn es ging mir übel. Es ist etwas Herrliches darum, wie er’s aushält.

Lebe wohl mein lieber
Freund.

Ist Miaskowski berufen? Ich habe ihn seitdem nicht gesprochen, er wartete gewiss sehr darauf. Übrigens wäre es die höchste Zeit, denn jeder hier Angestellte muss 4 Monate vor dem Anfang des nächsten Semester (1 Nov.) seine Entlassung begehren.

Ja lieber Herr Doktor, wenn es mir nur nicht gar so schlecht gienge! Was ist da zu sagen, was zu schreiben! Ich bin seit ein paar Monaten in einer verruchten Krisis eines chronischen Magenübels, das an den Grundfesten meines Daseins zu rütteln beginnt. Mit Mühe lebe ich aus einem Tag in den andern. Alle paar Wochen versuchen’s die Ärzte mit etwas Neuem, Höllenstein innerlich einnehmen, dann wieder große Dosen Chinin. Welche Kopfschmerzen — nein, ich will nicht davon erzählen, glauben Sie es mir nur, daß ich schwer lebe, und nicht unbedenklich, und daß bei solchem Zustande die Last meines Berufes, an sich groß genug, doppelt drückt.

Ich würde das wirklich nicht gesagt haben, wenn es nicht durchaus nöthig wäre, meine schier unbegreifliche Briefnachlässigkeit Ihnen nicht als sträflich, sondern als verzeihenswürdig hinzustellen. Ich kann wirklich, so wie es mir geht, keine Briefe schreiben. Denken Sie nur, daß die Ärzte mir nicht erlauben, diesen Sommer nach Bayreuth zu gehen! Ja was man bei einem solchen Gebot empfindet!

Meine litterarischen Fortsetzungen habe ich natürlich aufgegeben, ich bin nicht im Stande, eine Zeile daran zu schreiben. Das will nicht nur Gesundheit, sondern einen Überschuß von Gesundheit.

Ich danke Ihnen sehr für Ihre Composition. Was Sie mit dem Klavier-Instrument zusammenhängen! Mir ist so etwas noch nicht vorgekommen. So etwas kann übrigens nur ein wirklicher Klavierist spielen, nicht so ein verunglückter Orchestrist, wie ich bin. —

Nun wollte ich Ihnen die Photographie des kräftig und treu blickenden neuen Freundes, den Sie gefunden haben, zurückschicken, finde sie aber im Augenblick nicht. Also ein wenig später.

Ich las einmal in der Zeitung etwas von Ihren ehrenvollen Erlebnissen zu Weimar und hoffe, daß daraus Ihnen das Günstigste erwachse.

Und wie geht es in der häuslichen Welt? Ist Ihnen Glück zu wünschen und zugleich der Mutter und dem Kind? Mir ist hier zur Noth geworden, so garçonmäßig mit diesen elenden Gesundheitszuständen fortzuleben, deshalb ist meine Schwester zu mir gekommen, und vom August an giebt es da eine eigne Wirthschaft des Geschwisterpaars.

Wir beide grüßen Sie
von Herzen.
Friedrich Nietzsche.

Meine gute liebe Mutter, nur ein Wörtchen. Lisbeth kann am Dienstag noch nicht zu Dir kommen, die Dienstbotenangelegenheit hält sie noch hier fest. Heute ist sie, zusammen mit Prof. Hagenbach, auf den St. Romey, um Frau Vischer zu besuchen. Mir geht es immer recht übel und ich erwarte mit Ungeduld die Ferien. Oskar hat in der freundlichsten und herzlichsten Weise mich eingeladen, aber ich kann nicht kommen, da ich jedenfalls in ein Bad geschickt werde.

Mit dem Wunsche, daß es Dir recht wohl gehen möge und mit vielem Dank für Deine schönen Briefe

Dein getreuer Sohn.

Ein böser Sommer! Übrigens ist es nicht so warm, im Gegentheil.

Verehrter Herr Professor,

mit Vergnügen werde ich Ihrer gütigen Einladung für nächsten Samstag folgen.

Ihr ergebenster
Dr F. Nietzsche

Hier, geliebter Freund, einen Brief von Fräulein v. M<eysenbug> an Dich, der an meine Adresse kam und ebenso einen an mich, zur völligen Instruction. Du theilst mir aus dem Deinen wohl gelegentlich mit, was in meinem etwa nicht steht. Ich freue mich ausserordentlich wieder von unserer treuen Freundin gehört zu haben, nach so langem Schweigen.

Habe Dank, Treuester, für Deinen Brief, ich entgegne sofort auf Eins. Wer kann Dir denn so bestimmt gesagt haben, dass mein Leiden Migräne sei? Von dieser Bestimmtheit weiss Immermann nichts, der mir selber sagte, er experimentire nun einmal auf Nerven, da das vorige Mittel nichts besserte; helfe dies nichts, würde etwas Neues versucht. Da es mir nun immer schlecht geht und zumal die Säurenbildung grässlich mich bedrängt, und alles, mit Ausnahme des zartesten Fleisches, sich in Säure verwandelt, so bin ich wenigstens bereits überzeugt, dass die Nervenhypothese falsch ist; der Kopfschmerz bei Migräne ist übrigens halbseitig, meiner nicht, wie Du weisst. Die Quälerei in und über beiden Augen ist gross. —

Gott helfe Immermann, dann wird er auch mir helfen. Inzwischen — dubito.

Romundt ist ein Querkopf, ich schickte ihm, um ihn etwas zu ergötzen, ein paar Pfund Thee und Baseler Leckerli nebst Büchern. Ich höre lange nichts, endlich kommt es heraus, dass er grossen Verdruss daran gehabt hat, weil er aus unbegreiflichen Schlüssen Frau Baumann als die Senderin betrachtet hat, seltsame Briefe geschrieben und die arme Frau in Verlegenheit gebracht hat. Dabei hatte ich einen Begleitbrief geschrieben. Es ist toll. „Es sei ein Unstern über der Kiste gewesen,“ schreibt er heute; dieser Unstern ist, scheint mir, sein eigner Querkopf.

Also von Rohde weisst Du? Der Arme!! Ich habe auf ein Mittel gesonnen, ihn etwas zu zerstreuen.

Mit Bayreuth bin ich fast Deiner Meinung. Es geht nicht, ich halte es nicht aus, davon zu bleiben. Warte nur ab, es soll schon noch etwas von mir erfunden werden.

Die besten Glückwünsche zu den Prädikaten, welche Dein Freund Rau Dir über Frl. G. mitgetheilt hat. Darauf hin würde ich an Deiner Stelle alles thun und bald, denn diese Eigenschaften sind die schätzenswerthesten und seltensten bei Frauen. Wenn Du Dich auf Rau verlassen kannst, so sage ich wirklich „was du thun willst, thue bald!“ —

Nun lache nur über meine Paränesen. Du siehst doch, dass ich das Weltverbessern noch nicht aufgebe, wenn ich an Dich denke. Der Muth hört nur bei mir mitunter auf, doch nur für kurze Zeit.

In aller Liebe und
Herzlichkeit der Deine.

Meinen schönsten Geburtstags-Gruß, liebe Schwester, nebst einer kleinen Erzählung der Ereignisse, die seit Deiner Abreise Deinen Bruder betroffen haben. Ich nehme an, daß Du nicht nochmals das Opfer unsrer kindlichen Unerfahrenheit in Zahlendingen geworden bist und Deine Reise planmäßig zu Ende gebracht hast, ebenfalls nehme ich an, daß Ihr Euch vielerlei erzählt, vorschlagt, ausdenkt und den Geburtstag diesmal mit neuen und fast wehmüthigen Empfindungen feiern werdet. Da passen denn meine Erlebnisse gut hinein. Ich begann mir am ersten Tage, wo ich wieder den Kopf betrat, den Magen zu verderben und mußte die Nacht über einige Stunden ächzen und krächzen; jedesmal wenn der Akt vorüber war, zu neuem kräftigen Beginnen mich sammelnd. Zu Ehren meiner jetzigen Kur muß ich sagen, daß ich am Kopf an meinem Kopf dabei lange nicht so zu leiden hatte, auch daß ich den Morgen, matter zwar als ein Sänger am dritten Festtag, meine gewöhnlichen Tagesarbeiten machen konnte. In dieser Verfassung bekam ich den Besuch eines Berliner Herrn, Namens Dr. Förster, und unterhielt mich so ziemlich, ihn aber vielleicht unziemlich. Er behauptete mit unsrer lieben Mutter einmal zusammen gewesen zu sein, in Großjena, erinnre ich mich recht. Heute war ich bei Frau Vischer, des Dankes wegen, nachher spazierte ich mit Jakob Burckhardt ¾ Stunde im Münster-Kreuzgang. Das Steinabad wird mich am 16t. d. M. empfangen, man hat mir geschrieben. Auch Frau Baumgartner schrieb, vom Seelisberger Wetter; hier hat es immer geheizt, wie im römischen Bad, dazwischen geblitzt und gedonnert und geregnet, Tag für Tag, ohne die Luft zu verbessern, die wie ein feuchter Flanell auf mir liegt. Heute ist der Tag, wo der Postvertrag aller Länder in Kraft tritt, mit derselben Briefmarke, die ich heute Dir zuwende, könnte ich Amerika, Spanien, das asiatische Rußland usw. erreichen. Frau Baumann fährt fort, mich mit Beefsteaks zu erquicken. Meine Collegien sind mein täglicher Trost und überhaupt eine schöne Erfindung. Das Sängerfest ist vor der Thüre und ich stehe beinahe auf dem Sprunge, ihm auszuweichen. Der Spalenthurm hat mir heute mit seinem Schmucke sehr gefallen. Auf dem Petersplatze müssen die Leute, um Platz zu finden, nach meiner Berechnung, zweimal über einander stehen, doch kann in meiner Berechnung ein Fehler sein. — So weit meine Erzählung. Ein Oelklex hat die andre Hälfte des Briefs zerstört. Feire deshalb Deinen Geburtstag nichts weniger glücklich und sei von der Liebe und den guten theilnehmenden Wünschen Deines Bruders von Herzen überzeugt. Dir und unsrer lieben Mutter die freundlichsten Grüße

Eures
Fritz.

Nun will ich noch nach dem Briefkasten hoppen, sonst hoppt der Brief nicht zur rechten Zeit zu Dir. Es ist zehn Uhr. In der Festhalle tönt das Concert zur Einweihung derselben.

Nur einen kurzen Bericht, mein geliebter Freund. Nächsten Freitag, am ersten Tag unsrer Ferien, reise ich fort und zwar in ein kleines Schwarzwaldbad, genannt Steinabad, bei Bonndorf. Es dient eigens den Magenleidenden, hat eine dreifach modificirte Diät und einen erfahrnen alten Arzt. Da wollen wir alles hoffen, auch dass ich am Ende der Ferien noch nach Bayreuth kann. Kannst Du mich nicht auf ein paar Tage dort besuchen? Wie glücklich würde ich sein. Mir ist es, bei der grössten Vorsicht und Enthaltung, im Ganzen besser gegangen, die Chininkur dauert noch fort. Freundlichsten Dank für die Nachrichten aus Bayreuth. Eine Bemerkung! war nicht in den Worten von Frau W<agner>, die Du mir schriebst, etwas Kaltes? Doch ich kann mich täuschen und bin vielleicht jetzt ein zu empfindlicher oder auch falscher Wärmemesser. Einen Anlass habe ich nicht gegeben. Inzwischen hat sie einen Brief von mir bekommen. Sie wird den Kopf voll haben, die arme Frau! Wer ihr doch helfen könnte!

Meine Schwester ist seit einer Woche wieder in Naumburg, wo es viel vorzubereiten giebt, dass wir am Ende der Ferien hier unser neues Heimwesen gründen können. Ich bin über diese Wendung sehr glücklich und sehe mit viel Vertrauen in das Kommende. Mein schöner Entwurf für die nächsten 7 Jahre war nur möglich bei einer solchen Ordnung und Regelung meines Alltaglebens. Nun habe ich doch eine ganz vertraute hülfreiche Seele um mich. Nicht mit einem Wort habe ich sie überredet, sie hat sich ganz freiwillig entschlossen.

Mit Jakob B<urckhardt> bin ich wieder auf dem guten alten Fusse, er schüttete neulich sein Herz einmal aus, wir gingen ¾ Stunden im Kreuzgang auf und ab.

Ein herrlich gelungener Stich vom alten Vischer ist als Geschenk bei mir eingetroffen, das Werk von unserm ausgezeichneten Weber.

Hier tobt seit 3 Tagen das eidgenössische Sängerfest, mit vielen Tausenden und grosser Üppigkeit des Empfangs und Schmucks. Ich natürlich — odi profanum Männergesangs-vulgus et arceo.

Mit getreuestem Grusse
und dem innigen Wunsche Dich zu sehen und zu sprechen.

Dein
Freund F N.

Ja, mein lieber Gustav, wenn mir’s nur nicht so schlecht gegangen wäre und schlecht gienge! Da würdest Du sogleich meinen herzlichsten Dank für die ganz überraschende Mittheilung empfangen haben. So bin ich aber seit Wochen in der Gewalt eines desperaten Magen- und Kopfleidens und aller Nachsicht sehr bedürftig.

Dein geistreicher Schlusssatz zeigt wieder, was Du für ein Musiker bist und wie Dir das verwegenste und freieste combinatorische und imitatorische Spiel gelingt. So was kann ich nicht, das weisst Du. Deshalb bin ich auch nicht Dein Critiker und Rathgeber. Hast Du nicht Lust, es vielleicht einmal mit dem Altenburger Musikdirektor Riemenschneider zu versuchen? Oder mit dem ausgezeichneten Quartettisten und Menschen Musikdirektor Alexander Ritter in Würzburg,* den Du ja kennst? Ich will nur Weniges vorschlagen. In Betreff der Harmonisirung des Hauptthemas bin ich vom Takt 9 an nicht ganz einverstanden. Was meinst Du zu diesem Basse

Bei Tact 16, 17, 18 bleibt mir noch ein Anstoss, mir ist als ob Du nicht mit vollem Athem auf die Höhe kämst. Mit dem C dur von Tact 16 nimmst Du Dir den Haupteffect von Tact 13 halb hinweg, das wäre schade! Ja nicht so! Aber es ist schwer hier zu rathen. Ich habe eine Menge Wendungen versucht, ohne rechtes Glück. Denke das Thema noch einmal durch, es kommt so viel darauf an!

Vortrefflich ist das „Sehr ruhig ¾ Takt“, mir persönlich näher stehend als die leidenschaftliche Reizbarkeit des Hauptthemas. Nämlich: wenn die eigentliche Leidenschaft losgeht, da thut es mir immer leid, dass man kein Orchester hat; ich bin nun einmal ein verunglückter Orchestrist. Übrigens ist der Übergang aus dem „Sehr ruhig“ in den 2/4 Takt nicht ganz gelungen, da wirst Du die Harmonien noch etwas schieben und drängen lassen müssen, vielleicht mit Halbirung der Melodie?

Famos sind die Schlusswendungen auf der vorletzten und letzten Seite, mit ihrer rhythmischen Mannichfaltigkeit.

Damit ist <es> nun bei mir aus. Verzeih, alter Freund. Es geht mir so, dass ich um Nachsicht bitten darf. Die Ärzte wollen, dass ich diesen Sommer nicht nach Bayreuth gehe.

Um so mehr möge über Deinem Hause der Segen der Gesundheit und überhaupt jeder Segen walten. Dies wünscht Dir von Herzen Dein alter Freund.

Mich Deiner anmuthigen allerliebsten Lebensgefährtin zu Gnaden empfehlend

immerdar Dein
Fridericus amicus.

Wirklich, mein lieber Onkel Oskar, es wird mir schwer, auf eine so herzlich gemeinte Einladung endlich doch mit Nein antworten zu müssen. Wenn aber die bösen Krankheiten erst Macht über einen gewinnen, dann ist man in doppelter Beziehung nicht mehr Herr seiner Entschlüsse, erstens dictiren die Krankheiten und zweitens die Herrn Ärzte ihre Befehle, und man kann von Glück reden, wenn diese beiden Befehlshaber übereinstimmen. In meinem Falle ist es ein kleines Bad im Schwarzwald, mit einem erfahrnen Arzt an der Spitze, wo ich Heilung für meine fast unerträglichen Magenleiden suchen soll; dies Bad ist ein Specialbad für solche Leiden und der Arzt ebenfalls ein alter Specialist, da wollen wir denn das Beste hoffen. Von diesen freilich sehr wichtigen Rücksichten auf diese Specialitäten abgesehn, bietet mir dieser Sommeraufenthalt nicht allzu viel und jedenfalls nicht das, was mir Deine Einladung in Aussicht stellte, einen herzlichen liebevollen Verkehr und ein friedliches Aussprechen unter treu gesinnten Menschen.

Meine Lisbeth sah diesen Sommer das Elend meiner sehr complicirten Existenz wieder mit an und hat sich entschlossen, da zu helfen, so gut sie kann. Unsre kleine selbstständige Wirtschaft wird für mich eine noch grössere Regelmässigkeit des Lebens zur Folge haben, und überdiess — worauf ich mir noch mehr Hoffnung mache — etwas mehr Wärme und Sonnenschein um mich herum. Und das ist nöthig, um sich für ein langes arbeitsames Leben zu rüsten. Du hast es in dieser Beziehung noch anders und wie mir scheint noch glücklicher verstanden, Dir das Leben einzurichten. Ich spreche bloss nach Hörensagen davon, und jetzt wo ich eine Gelegenheit der freundlichsten Art bekomme, mir Erfahrung über Dein häusliches Glück zu schaffen, muss ich gezwungen sein, einen Absage-Brief zu schreiben!

Behalte mich lieb, mein guter Onkel, wie auch ich Deiner und Deiner mir so sehr gerühmten und rühmenswerthen Frau immer mit Liebe und herzlichen Wünschen eingedenk bleiben werde.

Dein Fritz.
Basel den 12 Juli 1875.

Liebster Freund, mir geht es ein wenig besser, und Freitag beginnen unsre Ferien, da athmet man auf. Ich reise in ein kleines Schwarzwaldbad für Magenkranke

Steinabad bei Bonndorf.

Hörte ich nur etwas von Deiner Linderung, Erleichterung oder Genesung oder von irgend welchen glücklichen Aspecten. Komme ja nach Bayreuth, ich will mich bemühen bis zum August bayreuthfähig zu werden, was ich bis jetzt nicht bin. Hätte ich Dich nur hier. Mir liegt viel daran, Dich einmal wieder ganz allein und ganz vertraulich in der Nähe zu haben, dass wir uns wieder ganz an einander gewöhnen und die langen Zwischenräume der einzel-Erlebnisse wieder über- und zusammenleben. Wünschest Du das nicht auch? Es geht so viel einem durch den Kopf und wird Plan und Ziel und Lebensführung, ferne Freunde haben so viel an einander nach zu lernen. Hast Du neulich einen Topf aus Bozen bekommen? Er kommt von mir, als Scherz. Lieber Himmel, wüsste ich Dir was Besseres zu geben als Früchte in Senf! Es ist eigentlich absurd, Du hast mir’s doch verziehen?

Lebe wohl, mein herzlich ge-
liebter Freund!

Damit Sie, verehrte Frau, nicht in Ungewissheit und Sorge um mich sind, melde ich heute, dass die Ferien vor der Thür sind und dass ich am nächsten Freitag früh nach dem kleinen Schwarzwald-Bade abfahre. Man hat mir bis zu diesem Tage das Freiwerden von Zimmern in Aussicht gestellt. Ich habe inzwischen zwei erhebliche Anfälle meines Leidens gehabt, so dass ich wieder zu Bett liegen musste. Zuletzt noch gestern. Vom Sängerfest habe ich nichts gesehn und gehört, als ob ich währenddem auf dem Mond oder auf Seelisberg gewesen wäre. Meine Schwester ist nun schon lange von mir fort und hat auch bereits schon von ihrer Naumburger Thätigkeit geschrieben. Bei der Kühle, die hier in der Luft herrscht, denke ich Ihrer mit Bedauern, weil Ihnen nun gewiss die Hitze nicht geschenkt wird, wenn Sie vom Berg herunter kommen.

Ich danke Ihnen sehr für Ihre Güte und die Nachrichten über die Kuranstalt; aber ich glaube wirklich, dass sie für meinen jetzigen Zustand nicht wirksam genug und specifisch, wie die Ärzte sagen, ist. Vor allem trachte ich darnach, einen alten und bewährten Kenner und Beobachter von Magenleiden aller Art zu sprechen; und den finde ich in dem kleinen Bade. Es heisst also

Steinabad

bei Bonndorf,

badischer Schwarzwald.

Heute und morgen habe ich noch Collegien zu geben und eine Menge kleiner Angelegenheiten zu besorgen. Habe ich Ihnen schon von meinem Collegien-Cyclus von 7 Jahren, den ich mir jetzt ausgedacht habe, erzählt? Da wollen wir den Herrn Griechen schön zu Leibe gehen.

Dass ich von aller Schriftstellerei für noch längere Zeit (als 7 Jahre) mich fernhalten muss, wird mir immer deutlicher; es gehört das zu den allmählich erkannten Bedingungen meiner Baseler Gelehrten-Existenz; ich versuche das Kunststück zu leisten, diese Existenz und meine persönliche Bestimmung so in einander zu verknüpfen, dass sie sich nicht schaden, sondern sogar nützen. Darauf bezieht sich auch jener Entwurf. Da heisst es denn: in vielem entsagen, um in der Hauptsache nicht entsagen zu müssen. Sie sehen: nach Muthlosigkeit sieht meine Stimmung am wenigsten aus! Eher nach Ubermuth; denn ich rechne auf lange Lebensstrecken hin, und da hat sich zB. mein Vater verrechnet, der mit 36 Jahren starb.

In Bayreuth ist grosse Arbeit und Mühsal, Kommen und Gehen. Am 1 August beginnen die Orchesterproben. Rohde, Gersdorff und auch wohl Overbedt kommen um die gleiche Zeit hin.

Leben Sie wohl, verehrteste Frau und seien Sie von der Zuneigung und Dankbarkeit

Ihres ergebensten
Dr Friedrich Nietzsche
herzlich überzeugt.

Übermorgen, mein lieber Freund, reise ich endlich ab, am frühen Morgen des ersten Ferientags: mein Ziel ist ein kleines Bad im Schwarzwald, welches eigens für Magenkranke bestimmt und der Diät nach eingerichtet ist, auch unter der Führung eines alten bewährten Specialisten steht. Also: „Steinabad bei Bonndorf, badischer Schwarzwald“.

Es ging mir immer schlecht, alle Wochen gab es einen Tag, wo ich zu Bett liegen musste, mit heftigem Erbrechen und höchst schmerzhaftem andauerndem Kopfschmerz. Gestern noch. Ich bin seit ungefähr 2 Wochen wieder allein, meine Schwester ist in Naumburg, um mancherlei für unsre Einrichtung vorzubereiten; denn umgezogen bin ich noch nicht, das geschieht erst nach den Ferien. Deine Gratulationen kamen so zeitig, dass sie hoffentlich schon auf die Vorbereitung unserer Übersiedelung ihre Kraft ausüben. Ich schreibe somit auch heute noch, lieber Freund in Deinem Zimmer, an Deinem Schreibtisch. Woher hattest Du doch die Nachrichten über mich? Es hat mir nämlich eine Art von boshaftem Vergnügen gemacht, fast aus jedem Briefe, der neuerdings an mich ankömmt, eine mich betreffende neue Thatsache zu entnehmen, die mir fremd war. ZB. da soll Herr Nietzsche seit 1 Juli Spalenthorweg 48 wohnen, er soll bestimmt an Migräne leiden, es soll das Übel wieder gehoben sein und er sich wohl befinden. Ich wünsche diesem Herrn viel Vergnügen, aber ich habe nicht die Ehre, ihn so gut zu kennen, wie mich. Und von mir weiss ich, dass alles Dreies nicht der Fall ist.

Das Sängerfest ist mit grossem Prunke einhergezogen, ich habe wenig gesehn und gehört, im Concert war ich nicht. Doch erfasste ich an einem Tage Hrn. Kaufmann, nöthigte ihn, sich als Inhaber einer gewissen interessanten Composition zu geriren, bat darum, sie abholen zu dürfen. Nein, er will sie bringen, durchaus. „Aber ich reise in den nächsten Tagen ab!“ „Gut, ich komme morgen“. Aber er kam nicht, auch übermorgen nicht, und ich weiss kein Mittel mehr, ihm das „Kunstwerk“ aus den Zähnen zu ziehn.

Ich lebe von Tage zu Tage, ganz ephemer und freue mich an meinem Colleg, nicht als ob es schön wäre, sondern weil es meine Gedanken zusammenhält und mir die Unruhe nimmt, wie sie bei einem solchen Zustande natürlich ist. Aber das habe ich eingesehn: schon mit halber Lebenskraft kann man Professor sein. Und das treibt mich zu der Frage, ob man’s wohl bei ganzer sein könne. Auf die Dauer? Zur Unterhaltung würde ich Dir Fuchsische Briefe schicken; aber sie sind mir schon zu theuer geworden. Der letzte war unzureichend frankirt, kostete mich 2 frs. und war mit 4 großen Marken von ihm versehn worden. Mathematische Frage: wie dick und schwer war er? —

G. Krug hat eine Composition geschickt, Schlusssatz seines Quartett<s>. Pinder hat unglücklich geboren, Krug erwartet Geburt. Ein Dr Förster aus Berlin kam, mich kennen zu lernen. Ich habe durch freie Äusserungen einen abstossenden Eindruck gemacht. Ich schimpfte des längeren über den Berliner Curtius und den Maler Schwind und traf beidemal in’s Schwarze dh. dorthin, wo bei meinem geehrten Gast das Herz sass. — Auch Hr. Felix Dräseke, Componist, hat mich besucht.

Nun, alter Getreuer, hoffentlich erwachsen Dir täglich neue Segnungen Deiner inneren Badekur-Berieselung. Wäre ich nur so vernünftig gewesen, mit Dir zu gehen! Jetzt kommst Du nun als Vorbild und Musterstück wiederhergestellter Innerlichkeit zurück und findest die Höhle leer und mich ausgeräuchert! Aber gute Freunde und getreue Nachbarn wollen wir sein und bleiben!

Meine liebe Mutter und Schwester, seit gestern Nachmittag um 2 Uhr bin ich im Steinabade und habe eine Stunde später die Bekanntschaft des alten und weithin geschätzten Dr. Wiel gemacht. Heute Morgen war ich zum Zweck genauer Untersuchung in Bonndorf bei ihm, und so ist denn zunächst das Übel, an dem ich leide also mit Namen zu nennen.

chronischer Magenkatarrh mit bedeutender Erweiterung des Magens. Nun soll der Bursche wieder zahm und klein gemacht werden, wir haben sein bisheriges Terrain sorgfältig punktirt und hoffen nach einiger Zeit zu sehen, daß er sich in bescheidenere Grenzen zurückgezogen hat.

Mein Speisezettel ist dieser. Jeden Morgen ein selbst gegebnes Clystier (Verzeihung, daß ich damit beginne, aber mit dieser Freude beginnt nun einmal der Tag! Inhalt: kaltes Wasser)

7 Uhr

: 

ein Kaffeelöffel Karlsbader Sprudelsalz.

8 Uhr

Beefsteak 80 Gramm, 2 Zwiebäcke.

12 Uhr

Gebratenes Fleisch 80 Gramm (nichts weiter!)

4 Uhr

2 rohe Eier und eine Tasse Milchkaffee.

8 Uhr

Gebratenes Fleisch 80 Gramm, mit Gelée. —

Sowohl nach Mittag- als Nachtessen ein Glas Bordeaux.

Also: möglichst wenig Quantität, damit der Magen nicht ausgedehnt wird, aber alles in guter Qualität.

Die Beefsteaks à la Wiel sind schmackhaft und viel weicher und milder als die uns bekannten.

Der Ort ist sehr hübsch gelegen; ein rechtes Schwarzwaldthal und vortreffliche Luft, das ist kein Zweifel. Der Aufenthalt ist viel erträglicher als ich dachte. Es sind c. 40 Menschen hier, aus aller Welt, Amerikaner, Berliner, Schweizer, Süddeutsche. Für mich zwar giebt es nichts darunter, meinte Dr. Wiel.

Es ist dies Steinabad von Basel aus gut zu erreichen; von Basel bis Stühlingen Eisenbahn und nun mit fast direktem Anschluß Post bis Bonndorf. Ich verpaßte zwar den Anschluß, nachdem ich das Postbillet schon genommen hatte und mußte also den Weg zu Fuß machen; was mir aber sehr wohl that (3 Stunden), während beim Anblick der Post sich mein Magen zusammenschnürte (oder auseinanderschnürte, scheints nun)

Dr. Wiel ist in fast lächerlicher Weise ganz so, wie ich ihn mir dachte.

Mein Magen ist interessant in seiner Art von Erweiterung, nämlich nach rechts, während sonst die Mägen entgegengesetzte Richtungen einschlagen.

Da habt Ihr meine erste Erzählung. Die Noth war groß, wir wollen hoffen, daß das Schlimmste mit den letzten 9 Wochen abgethan ist (in der letzten Woche gab es noch 2 schreckliche Tage mit Erbrechungen).

In herzlicher Liebe Euer
Fritz.

„Steinabad

bei Bonndorf,

badischer Schwarzwald.“

Das ist die Addresse.

Das Sängerfest hatte herrliches Wetter, obschon die Wolken sehr gefährlich thaten. Die Zürcherischen Vereine siegten, der eine mit Fritz Hegar als Dirigenten, der andre mit einer Hegarschen Composition.

Der Dienstenwein ist bestellt, ebenso das Anstreichen der Bücherbretter. Der „Bleärnnel“ hat 5 frs. zurückgebracht.

Overbeck hat einen ganz glücklichen Brief an Immermann geschrieben; völlige Wiederherstellung und schönstes Gelingen der Kur.

Am Tag vor meiner Abreise kam Frau Baumgartner noch zu mir, von Seelisberg zurück. Schreib ihr doch einmal, liebe Lisbeth. Adolf hat Heimweh.

Nochmals herzliche Grüße.

Da bekommen Sie Nachricht von mir, liebe Frau Baumgartner, mitten heraus aus einem tiefen Schwarzwaldthale, durch das augenblicklich der Regen braust (und nicht nur für einen Augenblick! ich könnte eher schreiben wie jener ungarische Kornspeculant: „so eben beginnt ein schöner zwölfstündiger Regen.“) Der Arzt, dessen wegen ich hierher gieng, Dr. Wiel, ein alter sehr erfahrner und weithin bekannter Magenspecialist, hat mir einen sehr guten Eindruck gemacht, das Bad selbst, mit ungefähr 40 Personen, erscheint mir seit gestern vortheilhafter, weil ich inzwischen ein besseres und vor allem ruhigeres Zimmer bekommen habe. In der zweiten Nacht wurde ich über rücksichtslosen Lärm in den Parterreräumen wüthend und liess endlich die Stimme zu allgemeinem Schrecken und Verstummen ertönen. Mein Befinden war nur am ersten Tag gut; gestern lag ich zu Bett, der Kopfschmerzen wegen und heute geht es schwach und matt zu. Der Dr hat mich sorgfältig untersucht und nach allen Symptomen und Beobachtungen „einen chronischen Magenkatarrh mit bedeutender Erweiterung des Magens“ constatirt. Ich nehme Morgens Karlsbader Sprudelsalz, habe einen sehr genauen Speisezettel (möglichst geringe Masse von Speisen, deshalb alles vom Kräftigsten — fast nur Fleisch, kein Wasser, keine Suppe, kein Gemüse, kein Brod —) heute Nachmittag bekomme ich Blutegel an den Kopf. So steht es also bis jetzt. Gesellschaft für mich ist nicht vorhanden. Um mir rechte Zerstreuung zu machen, treibe ich eine Wissenschaft, zu der ich bisher fast keine Zeit hatte und die es verdient Zeit für sie ausfindig zu machen „Handels-betriebslehre und die Entwicklung des Welthandels“, nebst National- und Socialökonomie.

Der erste Brief, der hier eintraf, war von Frau Wagner aus Bayreuth, und bereits die erste Seite enthielt ein Anliegen, das mehr an Sie als an mich addressirt ist. Bitte lesen Sie den mitfolgenden Brief und sehen Sie zu, ob Sie Wagners den erbetenen Dienst erweisen können. Es handelt sich um die Bestellung von Confitures aus Strassburg. Die Addresse von Frau W. ist einfach

Frau Cosima Wagner
geb. Liszt

in Bayreuth
(Königreich Baiern)

Die Bezahlung wird der Strassburger Correspondent des Banquier Feustel in Bayreuth übernehmen. Übrigens habe ich an Schmeitzner geschrieben, er solle das Manuscript nach Bayreuth an Frau W. absenden. — Wenn Sie noch etwas für meine Rechnung hinzu bestellen wollten, so wären dies schöne Datteln, ein paar Pfund, für die Kinder, namentlich den kleinen Siegfried. Doch müsste meine Sendung separat sein, sonst entsteht mit der Bezahlung grosse Verwirrung. Wohl auch bei einem andren Lieferanten. — Die Datteln wollten wir schon von Basel aus schicken, es gab aber dort keine guten; es ist auch mit dem Zoll so umständlich.

Mache ich Ihnen viele Mühe, verehrteste Frau? Ich fürchte fast!

Hoffentlich hörten Sie inzwischen etwas Tröstlicheres von Adolf, hoffentlich empfinden Sie auch eine gute Nachwirkung des Seelisberger Aufenthaltes. Mit diesen guten Hoffnungen und überhaupt mit viel guten Wünschen entsende ich Ihnen meine herzlichsten Grüsse.

In treuer Ergebenheit
der Ihrige
Dr Friedrich Nietzsche.

Hier, geliebter Freund, die ersten Nachrichten aus dem Steinabade.

Ein trefflicher sorgfältiger Arzt gefunden! So hoffe ich wenigstens. Der Ort selbst ist ein ordentliches waldreiches schönes Schwarzwaldthal; es erinnert an Flims, doch hat es vor ihm ebene und mannigfache Waldspaziergänge voraus. (Sonst freilich war es dort viel schöner, aber der Wald rückt einem hier recht auf den Leib, das soll anerkannt werden, zumal der Augen wegen)

Mein Leiden ist erkannt als „chronischer Magenkatarrh mit bedeutender Erweiterung des Magens“. Diese Erweiterung bringt überdies Blutstauungen mit sich, wobei die Ernährung des Kopfes mit Blut auch zu kurz kommt. Zunächst soll der Magen also in seine Grenzen zurück; eine merkwürdige Diät (von den inhaltreichsten Sachen, nur dürfen sie kein Volumen haben, also fast nur Fleisch), dann Carlsbader Sprudelsalz usw. Auch Blutigel soll ich am Kopf bekommen.

Mein Befinden war bis jetzt schlecht, gestern lag ich mit Kopfschmerzen wieder einmal zu Bett, und heute bin ich schwach und matt.

Es ist doch eine ernsthafte Sache, und wieder war es hohe Zeit, wie damals bei der Zersplitterung des Brustbeins, dass ich mich an einen wirklichen Specialisten (und zwar einen ausserordentlich erfahrnen und bewährten) wendete. Die übermässige Säurebildung des Magens hängt vom Gehirn und den Nerven ab, scheint es; indirekt aber doch wohl von der Erweiterung, insofern diese eben Blutstauungen mit sich bringt. Die Erweiterung ist sehr bedeutend, überdies interessant, weil nach einer ungewöhnlichen Richtung (nach rechts). Nun fragt sich immer noch, was die Ursache dieser Erweiterung ist; gewöhnlich kommt diese von einer Verengung des Pylorus durch Geschwülste her. So! Nun weisst Du es genauer als irgend jemand, wie es steht. Einiges Hypothetische bleibt dabei, aber die Hauptsache, die Erweiterung steht ganz fest; wir haben die bisherigen Grenzen des Magens mit Punkten bezeichnet und wollen hoffen, dass er aus dieser Stellung vertrieben werden kann.

Es sind gegen 40 Menschen hier, für mich keine Gesellschaft.

Der erste Brief, der eintraf, war ein sehr herzlicher von Frau Wagner, mit dem Wunsche, ihr eine Bestellung von Strassburger Confitures und Bonbons zu machen. Wird besorgt! Ich habe schon an Frau Baumgartner deshalb geschrieben.

Ist Dir’s nicht möglich, einmal auf eine Sonnabend-Sonntag-Partie hierher zu kommen?

Die Eisenbahn geht bis Stühlingen, und von da sind es noch 3 Stunden zu gehen. Ich wenigstens ging sie, es fahren täglich auch zwei Posten, eine um 9 Uhr 20 Vormittags, eine andre Nachmittags um 3.

Da fällt mir aber doch ein, dass es für zwei Tage eine unmögliche Partie ist. Denn es hiesse ja her- und zurückreisen.

Wie lange dauert Euer Semester noch?

Ich treibe in aller Stille, um mich zu zerstreuen und etwas Nöthiges zu lernen „Handelsbetriebslehre und Entwicklung des Welthandels.“ Sag’s nicht weiter. Es soll mir nur eine Vorbereitung auf national-ökonom. Studien sein.

Es regnet hier fast immer, aber ich gehe im Regen durch den Wald, er ist immer schön und ruhig.

Deiner treu gedenkend
F N.

Ja, liebster Freund, Du kommst mir nur um ein klein wenig zuvor, denn als ich meinen letzten Brief an Dich abgelassen, fiel mir erst ein, wie es mit Deiner Zeit jetzt stehen werde und wie Du ein Recht hättest mich unbescheiden zu nennen „ob meines unverschämten Geilens willen“ oder wie die schöne Wendung orginaliter lautet. Nein, ich gehöre nicht zu den gewaltthätigen Menschen, die immer Recht haben wollen und fast immer auch haben, selbst in der Freundschaft; sondern meine Unüberlegtheit ist die Schuld, Dir etwas anzumuthen, was wie ich mir hätte selbst sagen sollen Dir jetzt nicht möglich ist. Ich hätte nur so gern noch etwas vor Bayreuth über Bayreuth mit Dir geredet, da Du doch wohl nicht nur als Gersdorff sondern auch als Nietzsche hingehen wirst — vermuthlich wenigstens, wie die Anzeichen meines Schlechtbefindens errathen lassen. Wie mir’s geht, hat Dir mein letzter Brief erzählt; inzwischen haben wir die Diät sehr verändert (auf meine Bitte esse ich viel weniger — beiläufig eine der seltsamsten Möglichkeiten der Sprache — ich habe das viele Fleischessen satt.) Ein schönes Schwimmbad ist seit gestern meine Freude; es ist unmittelbar am Garten des Hôtels, ich benutze es allein, den andern Sterblichen ist’s zu kalt. Frühmorgens um 6 bin ich bereits darin, und kurz darauf laufe ich 2 Stunden spazieren, alles vor dem Frühstück. Gestern schweifte ich in den unglaublich schönen Forsten und verborgenen Thälern herum, gegen Abend, drei Stunden lang und spann im Gehen an allem Hoffnungsvollen der Zukunft herum, es war ein Blick des Glücks, den ich lange nicht erhascht hatte. Wozu ist man nun noch aufgespart? Ich habe einen schönen Korb voll Arbeit für die nächsten 7 Jahre vor mir, und eigentlich wird mir jedesmal wohl zu Muthe, wenn ich daran denke. Wir müssen unsre Jugend noch benützen und manches recht Gute noch lernen. Und allmählich wird’s doch ein gemeinschaftliches Leben und Lernen, immer wieder kommt einer zur Gemeine hinzu, wie diesen Sommer ein sehr fähiger und frühgereifter (weil frühleidender) Schüler, der stud. jur. Brenner in Basel. Auch wurde mir von einem jungen Manne erzählt, der nach Australien abging und sich vorher mit meinen Schriften versah. Von einem Briefe des Fürsten Rudi Liechtenstein (in Wien) habe ich Dir erzählt? Heute musste ich wieder einer Wiener Buchhandlung melden, dass eine Schrift von mir über Homer nicht veröffentlicht sei, sie fragte, wie nun schon mehrere, im Namen „eines treuen Anhängers“. Das weisst Du doch auch, dass ich nun ein zweites ausgearbeitetes und sehr inhaltreiches Manuscript über J. Burckhardt’s griechische Cultur habe, als Geschenk von dem kleinen guten Dr. jur Kelterborn (der auch schon ein Amt hat.)

Nun beginnt nach den Ferien meine Häuslichkeit und ein so vernünftig ausgedachtes Leben und Wirken, dass ich noch zu etwas kommen kann. Ich bin jetzt sehr hinterher, die argen Lücken unserer Erziehung (ich denke an Pforte und die Universitäten und andres) an mir selber nachträglich auszustopfen; und jeder Tag hat sein kleines Pensum, ganz abgesehn noch von dem Hauptpensum, welches mit dem Colleg im Zusammenhange steht. Wir müssen noch eine gute Strecke Wegs immer steigen, langsam, aber immer weiter, um einen recht freien Ausblick über unsre alte Cultur zu haben; und durch mehrere mühsame Wissenschaften muss man noch hindurch, vor allem durch die eigentlich strengen. Aber dieses ruhige Vorrücken ist unsre Art von Glück, und viel mehr will ich nicht.

Mit der Schriftstellerei ist es nun für längere Zeit vorüber, glaube ich. Aber mir scheint, zu einem rechten Weck- und Mahnruf reichen meine vier Schriftchen auch gerade aus, sie sind für Jünglinge und junges Streben. Hast Du Schuré’s le drame musical in 2 voll. gelesen? Er sandte es mir zu und hat mir viel Freude damit gemacht: Bd. I enthält als Bild das griech. Theater von Egesta, Bd. II das Innere des Bayreuthers. Und meine „Geburt“ hat er verstanden und mitempfunden, dass es eine Lust ist, so frei und von innen her. Für mein Gefühl ist alles Französische zu beredt und, bei Behandlung solcher Dinge wie die Musik, etwas zu lärmend und öffentlich. Aber das ist der Fehler der Sprache, nicht Schuré’s.

Liebster Freund, ich glaube jetzt wirklich, dass ich nicht nach Bayreuth kommen kann, die Zeit von 4 Wochen ist für eine solche Kur an sich schon zu kurz; sollte es durchaus nöthig sein, so würde ich sie auf 5 Wochen verlängern, nur um alles zu thun, was ich bei einer so ernsthaften Sache mir schuldig bin. Aber im Herbst, nicht wahr, da habe ich Dich wieder in Basel? Was wird sich da alles erzählen lassen! Und meines Studirzimmers sollst Du Dich freuen! Herzliche Glückwünsche auf Deinen Weg!

Ich folge Dir in treuer Liebe
als Dein Freund
Friedrich.

Bonndorf’s Lage: fasse Donaueschingen, die nächste Eisenbahnstation in’s Auge. Von da nach Löffingen 3 Stunden Post, von da bis Bonndorf 2 Stunden zu Fuss. Dabei ist das Steinabad. Diese Mittheilung als Correctur meiner Angaben im letzten Briefe, aber keinesfalls als Ermunterungen zum Kommen! Ja nicht missverstehen, theurer Freund.

Das wäre ja ein vortrefflicher Einfall, lieber Herr Doktor, wenn Sie mich einmal in meiner Waldeinsamkeit aufsuchen wollten.

Entschliessen Sie sich frank und frei; es ist leicht hierher zu gelangen, Sie brauchen nur in Basel Morgens um 6 Uhr 10 Min. auf dem Badischen Bahnhof zu sein. Ein Billet nehmen Sie bis Stühlingen; dort treffen Sie die Post, die nach Bonndorf fährt, und um Mittag sind wir zusammen. Im Ganzen ging es mir bis jetzt schlecht, aber gestern Nachmittag strich ich doch mit rechtem Glück durch die Forsten drei Stunden lang hin.

Ein Fluss-Schwimmbad finden Sie auch. —

So seien Sie nochmals schönstens eingeladen

von Ihrem ergebenen
Dr Friedrich Nietzsche.

Meine liebe Mutter und Schwester.

Hier sind neue Nachrichten von mir. Nach der letzten Untersuchung des Dr Wiel hat das Übel der Magenerweiterung schon abgenommen. Im Ganzen geht es mir erträglicher als in den ersten Tagen, doch habe ich immer noch den Magenkatarrh; was sich durch schlechten Geschmack im Munde, besonders Vormittags und ein Gefühl von Ermattung zu erkennen giebt. Mein Appetit fehlte mehrere Tage, sodaß von meinem Speisezettel die Fleische zu Mittag und zu Abend gestrichen wurden. Ich bin viel unterwegs, in den Wäldern und unterhalte mich dabei ausgezeichnet, so daß ich noch keine langweilige Stunde hatte; ausdenkend, überdenkend, hoffend, vertrauend, bald in der Vergangenheit und noch viel mehr in der Zukunft, so lebe ich und erhole mich recht dabei. Für Eure Briefe danke ich von Herzen; heute komme ich mit einer Bitte, die sich auf das beifolgende Notenheft bezieht. Der Naumburger Domthürmer soll mir schleunigst davon eine sehr gute Abschrift machen, so daß ich bei meiner Rückkehr nach Basel sie in den Händen habe; unser friedliches geschwisterliches Zusammenleben soll mit dieser Musik eingeweiht werden. Der Thürmer soll sehr deutlich schreiben, recht gutes und passendes Notenpapier nehmen und namentlich darauf sehen, daß die einzelnen Systeme nicht zu dicht übereinander stehen. Ich habe mir in dem Manuscript so geholfen, daß ich immer ein System ausließ; vielleicht macht er es ebenso, wenn er kein andres und passenderes Notenpapier bekömmt. Aber er soll seine Sache recht gut machen und sich nicht verschreiben. Bitte, meine liebe Elisabeth, dies ist eine Besorgung für Dich.

Mit Frau Baumann habe ich eine Correspondenz, die sich auf Beschaffung eines Klystiers bezieht und sehr ins Lächerliche verläuft. Sie sandte mir ein sehr thörichtes Instrument, das ich aber sofort wieder zurückaddressirte. —

Frau Wagner hat geschrieben, ebenso Frau Baumgartner, die heute mit ihrem Sohne in Bonn zusammen ist. Dann Gersdorff. Der kleine Dr Kelterborn will mich hier besuchen. Ein großer Brief von Dr Fuchs (kostete mich 2 frs. ob er schon 4 Groschenmarken draufgeklebt hatte) kam noch vor meiner Abreise.

Wir haben immer Regenwetter, es ist kalt, doch bin ich gut eingerichtet und führe einen ganzen Kleiderschrank von Sachen mit mir herum. —

Auf allem Eurem Schaffen und Herstellen, Einkaufen und Aufpacken, auch auf den zwei Schinken, von denen Du, meine liebe Mutter schreibst, möge mein Segen ruhn. Besonders aber auf Deiner Ankunft in Basel, meine Elisabeth. Es ist mein Trost zu denken, daß, wenn es mir bis jetzt schlecht gieng, nun wenigstens hier ein Riegel vorgeschoben wird.

Treugesinnt der Eurige
Fritz.

Heute, geliebter Freund, denke ich mir, werdet Ihr in Bayreuth zusammentreffen, und ich werde Euch und unter Euch fehlen! Es geht nicht, was ich bisweilen im Stillen doch glaubte — mitten in Eurem Kreise eines Tages ganz plötzlich dazusitzen und mich meiner Freunde recht zu erlaben! Es geht nicht, heute, in der Mitte meiner Ferien kann ich es endlich mit Bestimmtheit sagen. Eben hatte ich ein längeres Gespräch mit Dr. Wiel, und gestern lag ich wieder mit heftigen Kopfschmerzen zu Bett und mußte nach-Mittags und Nachts mit heftigen Erbrechungen mich quälen. Das leicht erkennbare eine Übel, die Magenerweiterung, haben wir in den 2 Wochen der Kur mit schon recht glücklichem Erfolge bekämpft. Der Magen ist in sich gegangen. Aber mit der nervösen Affektion desselben soll es eine langwierige Sache sein. Hier heißt es, in der Kurmethode streng sein und die Geduld nicht verlieren! Ich hatte einige recht gute Tage, frisches kühles Wetter und zog in den Bergen und Wäldern umher, immer allein, aber ich kann gar nicht sagen, wie angenehm und freudig beseelt! Ich würde es gar nicht auszusprechen wagen, was für Hoffnungen und Wahrscheinlichkeiten und Pläne es sind, an deren genauester Vergegenwärtigung ich mich dabei letze! Dann war fast jeder Tag durch einen guten liebevollen Brief bezeichnet; immer denke ich mit Stolz und Rührung daran, daß Ihr mir angehört, meine geliebten Freunde! Wenn man nur etwas Glück zu verschenken hätte! Sorge und Mißmuth quält mich am meisten da, wo ich sehe, daß man zu nichts nütze ist und die Dinge laufen lassen muß, so unbarmherzig sie auch sind. Und dann erscheint es mir bisweilen, als ob ich selbst etwas von einem Glückspilz wäre und den härtesten Angriffen der Leiden immer noch entgangen sei. Besonders an den Dummheiten und Bosheiten des Schicksals habe ich noch gar nicht recht laborirt und bin gar nicht würdig, mich unter der Schaar der wirklich Unglücklichen sehen zu lassen. Also: ich wollte sagen, daß ich eigentlich etwas Glück zu verschenken hätte. Wüßte ich nur wie! Und zumal wie man Dir, mein armer Freund, nur eine kleine Linderung verschaffen könnte! Oder das Geheimniß zu kennen, die große Linderung herbeizuführen!

Es ist Sonntag und rings im Garten sitzen viele Bonndorfer und trinken Bier, die Luft weht ganz rein von den Wäldern her und von Zeit zu Zeit ertönt eine scheußliche Blechmusik, die, mit einer Dosis von 2 Stunden Entfernung, vielleicht erträglicher ist und an das Waldhorn erinnern mag.

Ich habe hier keinen Menschen und führe ein ganz vornehmes unabhängiges Leben. Der Dr. Wiel will zu meiner Erheiterung und Belehrung morgen einmal mit mir kochen, er ist ein berühmter denkender Kochkünstler und Verfasser eines viel gebrauchten, in alle Sprachen übersetzten diätetischen Kochbuchs. Gestern hielt er mir einen Vortrag über émaillirtes Eisengeschirr und die neue Fleischhackmaschine, und so lerne ich etwas für meine neue Wirthschaft.

Ich lege ein Curiosum bei, das mir vor einer Woche aus Würtenberg zukam; es ist von der bekannten Würtemberger élégance der Empfindung und des Ausdrucks. Ein Brief von Romundt hinterließ bei mir verdrossene Stimmung, wie er denn selbst von keiner besseren beseelt war.

(Jetzt rast die Blechmusik in der unverständigsten Weise; wo nur die Leute die schlechte Musik herhaben mögen! So etwas habe ich nie gehört, es ist nicht Marsch, nicht Tanz, sondern ein altmodisches und doch hundsgemeines Gedudel, vom vorigen Jahrhundert her)

Also Romundt erzählt von seiner bisherigen Arbeit, „die auf eine Illustration des Schopenhauerischen Nichts

(eben hört die Musik auf und die Bonndorfer klatschen!)

am Schluss der Welt als Wille etc. hinauslaufe, des kühnsten schwersten und wahrsten Wortes, welches nach meiner Meinung uns Schopenhauer gesagt hat.“ Mich verdrießt so etwas im höchsten Grade, es ist die alte Narrethei, sich an den Schwanz einer Philosophie zu hängen und gerade den zu illustriren! Und was gehört für eine Unbescheidenheit dazu, dort genauer und heller sehen zu wollen und zu illustriren, wo Sch. aufhörte, überhaupt zu sehen. — Dann schreibt er, daß ihm sein Schüler Schenkel „seinen schmählichen Abfall zu Beck in Tübingen gemeldet habe.“ Nun, das ist nicht zu verwundern, nur sollte doch R. das Wort schmählich nicht so schnell in den Mund nehmen. Ich halte einen Abfall von Romundtscher Philosophie nicht für schmählich, sei es selbst zu Beck in Tübingen. Dieser Student Schenkel hat eben nur den Übergang von einem unklaren Pfaffen zu einem klaren und erklärten Pfaffen gemacht. — Aber am meisten verdroß mich, daß er mit unserm Overbeck gar nicht zusammengetroffen ist und nicht so viel Sehnsucht hatte, ihn jetzt nach seiner Genesung zu begrüßen. Das sieht wirklich aus wie schlechtes Gewissen, und in der That, er scheint die guten Absichten bei seiner Abreise wieder ganz in den Wind geschlagen zu haben. Denn er schreibt — ich hoffe, dass die Schulmeistern mir Zeit lässt meine Sache zu fördern. Ich hoffe das Gegentheil und wünsche, daß er durch den strengsten Zwang von seiner Sache ferngehalten würde, die Sache ist jetzt so unschuldig nicht mehr, sie verdirbt seinen Charakter, müssen wir wohl jetzt fürchten! — Der Winter mit dem Romundtschen Hausleiden ist mir wie ein gräßlicher Traum, es stülpte sich alles in mir um, und ich wurde voll des bittersten Mißtrauens, habe mich auch nicht von dieser absurdesten Erfahrung erholt.

Frau Baumgartner, die beste Mutter, die ich kenne, hat mir ein paar Mal auf das Liebevollste geschrieben. Ihr Sohn Adolf hat schwere und desperate Wochen durchgemacht, es scheint, daß die militärischen Dinge ihn fast zum Äußersten getrieben haben, so daß Frau B. nach Bonn reiste, um ihn etwas zu trösten. Die Art, wie sie das gethan hat und wie sie es erzählt, ist wie Sonnenschein; es ist eine ganz gute Seele.

Überall Desperation! Und ich habe sie nicht! Und bin doch nicht in Bayreuth! Wie sich das reimt, begreifst Du’s? Ich begreife es fast nicht. Und doch bin ich mehr als drei Viertel des Tages im Geiste dort und schwärme wie ein Gespenst immer um Bayreuth herum. Du darfst nicht fürchten, mir die Seele zu lüstern zu machen, erzähle nur ein Bischen Viel, liebster Freund, ich dirigire mir auf meinen Spaziergängen oft genug ganze Theile der Musik, die ich auswendig weiß und brummle dazu. Grüße Wagner’s auf das Innigste! Adieu, ihr geliebten Freunde, mein Brief ist hier und da etwas collektivisch geworden. Es liebt Euch von Herzen Euer

F.

Ist Schuré da? Ich will ihm schreiben. Was ist seine Addresse? Und welches ist die Addresse von Frl von Meysenbug?

Herzlichsten Dank, liebe Freunde Overbeck und Gersdorff für Eure Briefe! Ich genoß sie morgens nach dem Karlsbader Wasser, bei einem Waldspaziergang, immer von Zeit zu Zeit einen Schluck. Du, lieber Freund Rohde, kamst Nachmittag zum Milchkaffé an, zusammen mit Schmeitz<n>er und Asher!

Sie haben mir jedesmal, hochverehrte Frau eine wahrhafte Freude gemacht; und Ihren letzten Brief, über die Bonner Reise, habe ich mit Rührung gelesen, Ihren Sohn glücklich preisend und fest überzeugt, dass das Gefährlichste über den Menschen keine Macht gewinnt, wo eine solche Liebe ihn hütet und tröstet. Ich habe jetzt auch an Adolf geschrieben; Sie glauben nicht, in welchem traulich-freudigem Lichte der Winter vor meiner Seele aufsteigt, der in einigen Monaten kommen wird. Zum ersten Male fühle ich mich gleichsam geborgener; ich habe einen reichen Zuwachs an Liebe und bin dadurch geschützter und nicht mehr so leicht verletzlich und so preisgegeben, wie es bisher das Loos des Baseler Exils mit sich brachte. Sie müssen nicht glauben, dass ich je in meinem Leben durch Liebe verwöhnt worden sei, ich glaube, Sie haben mir’s auch angemerkt. Etwas Resignirtes trage ich von der frühesten Kindheit in dieser Beziehung mit mir herum. Aber es mag sein, dass ich es nie besser verdient habe. Jetzt nun habe ich es besser, das ist kein Zweifel! Ich erstaune mitunter mehr darüber als dass ich mich freue, es ist mir so neu. Nun wächst jetzt in mir mancherlei auf und von Monat zu Monat sehe ich einiges über meine Lebensaufgabe bestimmter, ohne noch den Muth gehabt zu haben, es irgend Jemandem zu sagen. Ein ruhiger, aber ganz entschiedener Gang von Stufe zu Stufe — das ist es, was mir verbürgt noch ziemlich weit zu kommen. Es kommt mir so vor als ob ich ein geborner Bergsteiger sei. — Sehen Sie, wie stolz ich reden kann. —

Meine Krankheit beunruhigt mich gar nicht mehr, sondern nöthigt nur für die spätere Zeit zu bestimmten Weisen zu leben, in denen keine erhebliche Beschränkung liegt. Ich lag zwar wieder einen Tag in der bösen Baseler Manier zu Bett, am Tag, wo meine Freunde in Bayreuth zusammeneilen — mir ein sehr bestimmter Wink, ja nicht meine Kur zu unterbrechen. Also ich bleibe noch zwei Wochen hier. Eine bedeutende Verringerung der Magenerweiterung ist festgestellt. Aber auch Dr. Wiel denkt jetzt, wie Immermann mehr an eine nervöse Affection des Magens, die immer ein langwieriges Ding ist.

Für Ihre Mühe um die Bayreuther Münder und Mägen auch meinerseits den herzlichsten Dank. Es war ja viel beschwerlicher als ich dachte!! — Ist denn meine Schwester jetzt wieder in Basel? Die Posteinrichtungen sind hier nicht gut, aber Ihr Erlebniss mit der Eisenbahn ist beschämend für mich als Deutschen.

Die Übersetzung von Grote’s Plato bitte ich doch ein wenig noch zu bedenken. Die Mühe ist ausserordentlich, die Frage, ob in Frankreich das Werk als nöthig und als angenehm empfunden wird, sehr aufzuwerfen, und dann — was die Hauptsache ist — Grote referirt ja zum grössten Theile über den griechischen Text Platons; und da kommt es immer darauf an, nicht nur das Englisch Grotes, sondern auch das zu Grunde liegende Griechisch Plato’s zu verstehen und zur Hand zu haben — eine schwere und mühselige Aufgabe selbst für Philologen! Sonst wäre das Werk gewiss längst in’s Deutsche übersetzt. —

Für heute leben Sie wohl, verehrte Frau und nehmen Sie die herzlichen Versicherungen meiner treuen Ergebenheit und Dankbarkeit freundlich auf.

Der Ihrige
Dr Friedrich Nietzsche.

Overbeck geht es sehr gut, er ist ebenso wie Rohde und Gersdorff in Bayreuth.

Meine liebe getreue Elisabeth, so bist Du also in unserm Hause eingekehrt. Sei’s zum Guten, für Dich und mich und für Alle, die uns lieben!

Mir fehlt es an Briefpapier, Du siehst es. Nimm fürlieb, es wird viel fürlieb zu nehmen geben.

Ein Brief unsrer Muter, den ich heute Nadimittag bekam, gab mir von Deinem Eintreffen und von den Vorkommnissen Deiner Reise Nachricht. Inzwischen bat ich Frau Baumgartner um Auskunft, wie es Dir gienge. Denn Du sollst jetzt mit Brief-Nöthen nicht beschwert sein, da schon alles Übrige so schwer auf Dir lastet. Ich dachte heute an die Anordnung und den Empfang der Meubles von der Eisenbahn, und mir schauderte! Wenn Du nur erst drüber hinaus bist!

Der Noten-Antiquar in Heilbronn hat mir für den Stoß Noten 12 Mark geboten. Beschämend! Ich hatte auf mehr als das Doppelte gerechnet. Doch habe ich angenommen. —

Frau Baumann hatte mir ein Clystier — Pardon! — auf meinen Wunsch geschickt. Ich sandte es zurück, weil ich es unbrauchbar fand. Frau Baumann schickte es mir darauf nochmals: es war inzwischen nicht brauchbarer geworden, es hat eben einen Construktionsfehler. Der Dr. Wiel und ich haben es zusammen untersucht, und mit gleichem Resultate. Ich war über die Verzögerung etwas ärgerlich; jetzt habe ich endlich ein neues anderswoher mir besorgt. — Sage es der Frau B. nicht, sie hat’s gut gemeint, aber Malheur bei der Sache gehabt. Die Correspondance darüber hättest Du lesen sollen! — Hat sich der Domthürmer daran gemacht? Ich hoffe. —

Du siehst, ich bin noch hier und nicht in Bayreuth! Und habe Gründe hier zu bleiben, denn, im Vertrauen, ich merke noch gar keinen Fortschritt, lag neulich wieder einen Tag (am letzten Juli) zu Bett in der greulichen Basler Weise, also mit Kopfschmerzen und vielem Übergeben. Die Magenerweiterung ist ziemlich gehoben, das ist die harmlose Seite der Sache. Aber das eigentliche Magenübel muß wo anders stecken, Dr. Wiel meint jetzt selbst, wie Immermann, wohl in einer nervösen Affektion des Magens. Er meint, es sei etwas Langwieriges, und ich preise mich glücklich, jetzt an geordnete häusliche Verhältnisse denken zu können. — Weißt Du, die gräßliche Übersäuerung ist noch ganz ungehoben. —

Übrigens ist das Wetter herrlich, der Wald duftet, ich gehe sehr viel spazieren, unterhalte mich auf die beste und vornehmste Manier, nämlich mit mir. — Wir wollen doch in Basel von der Magenerweiterung nichts sagen, weil Immermann sie nicht erkannt hat. Nicht wahr? —

Dr. Wiel sagt, daß die Beefsteak-Maschinen bei jedem Klempner zu haben sind; dann empfiehlt er sehr Fleischhackmaschine (Klopps ist ein Hauptessen für Magenkranke!). Sodann sollen wir ja nur émaillirtes Eisengeschirr für die Küche anschaffen. Er unterrichtet auf das Beste und Freundlichste und nimmt sich des Küchenwesens hier sehr an. —

Briefe von Frau Baumgartner, Overbeck, Romundt, Gersdorff, Rohde. — Hat denn Memel nun alle Bücher geschickt? Ich hoffe. — Der kleine Kelterborn hat mich hier besucht. Ich muß jedenfalls noch hier bleiben bis zum 15ten, den Sonntag. Obwohl’s mich gelüstet, ich kann gar nicht sagen, wie? zu Dir zu kommen. Einstweilen meine herzlichsten Grüße

Treulich Dein Bruder.

Unter Kranken zu sein ist im Ganzen sehr widerlich, ich werde Dir schöne Dinge erzählen!

Da muß denn schnell ein Briefchen hinterdrein, meine liebe gute Mutter, damit es Dich noch in Naumburg abfaßt. Vor allem meinen herzlichen Dank für die vielen Mühen, die Du meinetwegen jetzt gehabt hast, für Nachdenken, Geschick und Einrichtungstalent, welches am Ende nicht nur der Tischler zu preisen hat. Ich denke mit großer Freude an meine jetzt erwachsende Häuslichkeit in Basel und sehe täglich mehr ein, wie Noth es thut. Denn mit meinem Magen ist es eine langwierige Sache (wie der Dr. Wiel selbst sagt); die Magenerweiterung ist nichts Erhebliches, in dieser Beziehung hat die Kur auch Erfolg. Aber in Betreff der großen Übersäuerung des Magens sehe ich kaum einen Fortschritt. Neulich lag ich wieder einen Tag mit starken Kopfschmerzen und vielem heftigen Erbrechen zu Bett. Dr. Wiel meint schließlich doch auch, wie Immermann, daß der Grund in einer nervösen Affektion des Magens ruhe, das heißt also mit dem Kopfe zusammenhänge.

Sonst kann ich es mir in Betreff der Waldluft und Waldspaziergänge nicht besser wünschen, auch esse ich mit Appetit, nur daß ich fast unmittelbar darauf schon die Säure fühle. — Nur eine lang fortgesetzte, ganz geregelte häusliche Diät kann mir helfen, mit ein paar Wochen ist da wenig gethan, und deshalb ist eben die Einrichtung der Baseler Häuslichkeit ganz nothwendig.

Es scheint doch, daß ich in Basel durch die letzten 6 Jahre sehr überbürdet gewesen bin, und daran jetzt zu leiden habe. Warum nimmt man auch mit 24 Jahren eine Professur an! Aber ich hoffe wirklich, daß von jetzt ab es viel besser gehen wird und bin schon im Voraus unsrer lieben Lisbeth den wärmsten Dank schuldig.

Damit habe ich mein letztes Stückchen Papier beschrieben, wünsche Dir, meine liebe Mutter von Herzen gute Nacht

als Dein getreuer Sohn
Fritz.

An unsre Lisbeth habe ich geschrieben. Die freundlichsten Grüße an Oscars.

Die Addresse muß vollständig sein: Steinabad bei Bonndorf, badischer Schwarzwald.

Ich komme schon Donnerstag mittag zu Dir. Herzliche Grüße.

Ein Bruder.

Sie haben Leid erfahren, lieber und armer Herr Doctor, und billigerweise sollten die, welche Sie lieben, versuchen Ihnen eine Freude zu machen. Aber wie schwer ist dies manchmal! Man möchte ja so oft verstummen, um nur nichts mittheilen zu müssen, da die Mittheilung gewöhnlich wieder einen Gran Leides enthält. Wir sind Beide nicht in Bayreuth, sehen Sie, da steckt mehr als ein Gran; und jeder Brief, welchen ich von meinen dort weilenden Freunden Gersdorff Overbeck und Rohde erhalte, bringt mir einen schmerzlichen Krampf hervor — bis ich mir endlich sage, „ein Glück, dass nur die Andern dort sein können.“ Da fallen aber Sie mir wieder ein! Es sind eben doch nicht alle „Andern“ dort, und mein Trost ist recht unvollständig!

Es gieng schlimm zu, ich merke es immer an der Art, wie ich mich zu meinen grossen Plänen und zum Zusammenhang meines Lebens verhalte. Diesmal war ich so weit herab gestimmt, dass ich fast ohne Pläne nur noch für heute zu morgen weiter zu leben beschloss. Hier habe ich gelernt wieder muthiger zu sein — die vorsichtigste Existenz in manchem Betracht kann ja immer noch die muthigste sein in Beziehung auf eine Hauptsache. Und so lebe ich nun einmal und werde leben, sehr vorsichtig und für die Hauptsache sehr muthig; und nicht einmal der Tod ist es, was mich am meisten schrecken könnte, sondern nur das kranke Leben, wo man die causa vitae verliert.

Hier bei meinem Herumschweifen in Bergen und Wäldern — immer allein und immer auf das beste unterhalten — dachte ich viel an Sie, an die eigenthümlich schwer zu verstehende Leidensgeschichte Ihres bisherigen Lebens; ich fragte mich, woran es nur hängen möge, dass auf dem, was Sie gut und mit Aufopferung schaffen und thun, nicht das Wohlwollen und die Freude Andrer ruhe, dass also alles recht-Vollbrachte Sie gleichsam rückwärts verwunde. Die Geschichte Ihrer „Logik der Hände“ quält mich, wenn ich an sie denke (ich habe, erinnere ich mich recht, selbst dazu beigetragen, Sie nach der Vollendung jenes Werks zu quälen, statt Sie zu erfreuen) Ebenso gedachte ich wieder Ihrer Präliminarien; dadurch, dass Sie dieselben als Dissertation herausgaben, haben Sie einen Ihrer schönsten Pfeile verschossen, ich kann es nicht anders nennen und ärgere mich, weil ich immer noch glaube, dass der Gedanken-Inhalt dieser Schrift als einer ästhetisch-kritischen kaum seines Gleichen habe. Auch alles, was Sie dem Frit<z>sch für das Wochenblatt übergeben haben, war dort wie verzaubert und konnte Ihnen nicht einmal die verstehende Sympathie der Musiker sichern. Da zerbreche ich mir nun den Kopf, woran diese wunderliche Art von Nicht-erfolgen hänge. Seien Sie nicht böse, wenn ich mich dabei an das Wort Liszts von den pressanten Freunden erinnerte, es kam mir so vor, als ob eine gewisse feurige Pressirtheit, ein nicht-warten-wollen Ihnen manchen Erfolg geraubt hat. Man soll dem Schicksal nicht merken lassen, was man will; fünf Minuten später ist es dann von selber so gutwillig, ein Anerbieten zu machen. „Bereit sein ist Alles“, heisst es, denke ich, bei Shakespeare. Vielleicht ist aber das, was ich hier ziemlich altklug sage, nichts als die Theorie aus einem ziemlich mit Glücksfällen besäeten Leben? Aber Sie können mir glauben, dass es ganz meiner innersten Gesinnung entspricht, eine Sache jahrelang zu hegen und mir nicht anmerken zu lassen, dann aber, wenn sie mir in den Griff kommt, sie hinzunehmen; ich war „bereit“. Es kommt bei diesem „Hegen“ noch nicht eigentlich zum Wunsche, es fehlt mir eben darin an Ihrem Feuer. Es ist nur wie eine Vorstellung, conditional empfunden „es wäre für dich beglückend, wenn —“; Sie glauben schwerlich, was für grosse und herrliche Vorstellungen dieser Art ich mit mir herum trage, für welche ich plötzlich bereit sein werde. —

Nun ein Einfall. Erlösen Sie doch Ihre Präliminarien aus ihrer blutlosen Existenz bei Frit<z>sch und machen Sie etwas Neues daraus. „Briefe über Musik von Dr. Carl Fuchs“ — so etwas schwebt mir vor der Seele, denn Sie haben das seltene Recht, daran zu denken, in wie fern die Briefform als wahre Kunst-form behandelt werden könne. (Aristoteles galt den Alten als Klassiker der Prosakunst, nicht wegen der Schriften, die wir haben, sondern nur seiner Dialoge und Briefe wegen) Wir andern Sterblichen haben kein Recht Briefe zu veröffentlichen, wir wären dann affectirte Narren und wollten dies öffentlich zur Schau stellen. — In diese Briefe giessen Sie Ihre Erfahrungen über einzelne Meister und Meisterwerke, mit denen Sie unsereinem die grösste Wohlthat und Liebe erweisen können! Der dialectische Gang Ihrer „Kritik der Tonkunst“ brauchte zuallerletzt an akademische Gangarten erinnern. Wenn Sie sich ein Publikum vor die Seele stellen wollen, dann nur ja keine Professoren, sondern etwa die Bayreuther Genossen, welche jetzt dort sind und im nächsten Jahre eine recht ungewöhnlich „gute Gesellschaft“ machen werden.

Ihre Abfertigung Lotze’s (sammt einigem Neuen über Gervinum, wenn ich bitten darf) könnte anhangsweise zeigen, dass Sie auch gut auf Mensur mit Säbeln stehen können. —

Alles freundlich zu erwägen! Ich bin ferne davon, mit irgend einem Rathe zudringlich fallen zu wollen, aber mitunter trifft man’s, etwas zu sagen, was ein Anderer schon auf der Zunge hatte — da giebt es immer eine kleine Freude. Ich sagte Ihnen ja, wie es mein herzlicher Wunsch sei, Ihnen eine Freude zu machen.

Die weimarischen Briefe — ach wie gut ich mir alles vorstellen konnte, besonders Liszt — sind an die angegebne Addresse abgeschickt.

Was meinen Sie dazu, dass die Post fast alle Ihre Briefe nach Basel als „unzureichend frankirt“ behandelt? Dabei beklage ich, dass die Marken, welche Sie darauf geklebt haben, immer gar nicht gerechnet werden, also vergeudet sind. Für den letzten Brief verlangte man z.B. von mir noch 2 frs. Es verdriesst Sie doch nicht, dass ich dies erwähne? Lieber Himmel, gieb, dass wir freien Geistes seien, alles andre kannst du für dich behalten.

Treugesinnt der Ihrige, immer
noch patientenmässige, und
patientiam brauchende, sowie
empfehlende
F. Nietzsche.

Von morgen an bin ich in Basel bei der guten Schwester

Hochverehrte Freundin

es ist nicht Undankbarkeit, sondern Noth, was mich so lange verstummen machte, das glauben Sie mir wohl gern. Ich weiss nichts besseres als daran zu denken, wie ich doch in den letzten Jahren immer reicher an Liebe geworden bin; und dabei fällt mir Ihr Name und Ihre treue tiefe Gesinnung immer zuerst mit ein. Wenn mir nun die Möglichkeit fehlt, solchen, die mich lieben, Freude zu machen, ja selbst der Glaube daran, so fühle ich mich ärmer und beraubter als je — und in so einer Lage war ich. Es war mir, meiner Gesundheit wegen, so aussichtslos zu Muthe, dass ich glaubte, ich müsste nun unter-ducken und wie an einem heissen drückenden Tage nur eben unter der Schwüle und Last so fortschleichen. Alle meine Pläne veränderten sich darnach und immer überlief’s mich schmerzlich bei dem Gedanken: deine Freunde haben besseres von dir erwartet, sie müssen nun ihre Hoffnungen fahren lassen und haben keinen Lohn für ihre Treue. — Kennen Sie diesen Zustand? Ich bin jetzt über ihn wieder hinaus, weiss aber nicht, auf wie lange — doch mache ich wieder Entwürfe über Entwürfe und suche mein Leben in einen Zusammenhang zu bringen — ich thue nichts lieber, nichts angelegentlicher, sobald ich nur einmal wieder allein bin. Daran habe ich einen förmlichen Barometer für meine Gesundheit. Unsereins, ich meine Sie und mich, leidet nie rein körperlich, sondern alles ist mit geistigen Krisen tief durchwachsen, so dass ich gar keinen Begriff habe, wie ich je aus Apotheken und Küchen allein wieder gesund werden könnte. Ich meine, Sie wissen und glauben das so fest wie ich und ich sage Ihnen etwas recht Überflüssiges!

Das Geheimnis aller Genesung für uns ist, eine gewisse Härte der Haut wegen der grossen innerlichen Verwundbarkeit und Leidensfähigkeit zu bekommen. Von aussen her darf uns wenigstens so leicht nichts mehr anwehen und zustossen; wenigstens quält mich nichts mehr als wenn man so auf beiden Seiten ins Feuer kommt, von innen her und von aussen. — Meine durch die gute Schwester eingerichtete Häuslichkeit, die ich in den nächsten Tagen kennen lernen werde, soll für mich so eine neue feste harte Haut werden, es macht mich glücklich, mich in mein Schneckenhaus hineinzudenken. Sie wissen, nach Ihnen und einigen wenigen strecke ich die Fühlhörner immerdar mit Liebe aus, verzeihen Sie den thierischen Ausdruck.

Ihnen und allen, die Ihnen am Herzen liegen, das Beste wünschend

Ihr allzeit getreuer Friedrich Nietzsche.

Mein lieber Freund Overbeck, es giebt doch jedesmal, wenn jetzt ein Bayreuther Brief an mich ankommt, einen halbstündigen Krampf; immer ist mir’s als ob ich aufspringen, alles von mir werfen und zu Euch eilen müßte! Wie die wunderbarste Versuchung höre ich oft auf meinen Spaziergängen so etwas vom „flüssigen Golde“ jenes Orchesterklanges und komme mir dann immer grenzenlos beraubt vor. Es ist meine wirkliche einzige Tröstung, Euch dabei zu wissen; es hätte so leicht kommen können, daß Keiner von uns dort wäre, ja daß wir kaum wüßten, was für ein Glück dort für uns zu finden sei. Aber erzählen wirst Du mir, obwohl ich mir schon jetzt sehr albern mit meinen Fragen „wie klang denn das? und das?“ vorkomme.

Mit meiner Kur habe ich einige cura, es sei zunächst nicht viel dabei herausgekommen. Indessen habe ich wenigstens für eine fernerhin einzuhaltende Diät Gutes und Ersprießliches gelernt und einen einsichtsvollen Arzt kennen gelernt, der auf dem medizinischen Bereiche Revolutionär ist und an Stelle der Receptir-Bücher ein wissenschaftlich begründetes Kochbuch für die Hausküche stellt — ein ebenso einfacher als schwierig zu findender Gedanke, scheint mir.

Ich war immer für mich und gewann es nur selten über mich, irgend welche gemeinsame Spaziergänge zu machen. Doch habe ich die größte Brauerei Deutschlands, das Rothhaus im Schwarzwald, mit tiefen Granitfelsenkellern, besichtet, auch der Schweinezucht und Käserei Aufmerksamkeit geschenkt.

Unsern Freund Gersdorff ersuche ich herzlich, die beiliegenden Briefe zu addressiren, was vermittelst einer Nachfrage bei Frau Wagner möglich ist. Der eine ist an Frl. von Meysenbug, der andre an Ms. Schuré in Paris. Ich dachte diesen Namen unter den Fremden und Gästen vorzufinden. Die Briefe sind zu lesen, wenn Ihr Lust habt.

In den nächsten Tagen reise ich nach Hause, meine gute Schwester hat inzwischen meine Häuslichkeit eingerichtet und erwartet mich.

Allen Betrübten Linderung, allen Hoffenden Bestätigung von Herzen wünschend

treulich
der Deinige F N.

Verehrtester Herr,

einmal war es die reinste Verlegenheit, gar nicht zu wissen, unter welcher Addresse ich Ihnen den Ausdruck meiner Dankbarkeit zukommen lassen könnte und dann ein tiefes körperliches Missbehagen, welches ich jetzt in einem kleinen Bade des Schwarzwaldes auch von der Seele herunter zu waschen suche — beides also mag mich entschuldigen, wenn ich so ausserordentlich spät Ihnen sage, wie freudig Sie mich durch Ihr bedeutendes Geschenk überrascht haben. Nicht mich allein; ich nenne sofort eine ausgezeichnete Landsmännin von Ihnen, Frau Baumgartner-Köchlin, welche Ihr Buch von mir erhielt und Ihnen durch mich Ihre dankende Verehrung aussprechen lässt. Frau Baumgartner bewunderte die Kraft und rednerische Originalität Ihres französischen Ausdrucks; und ich erfreute mich mit ihr an dem grossen Rhythmus des ganzen umfänglichen Werkes, ich möchte sagen, an der künstlerischen Vertheilung von Hochund Tiefton in der Oekonomie Ihres Buches. Wenn Sie einigen Gesichtspuncten meiner Schriften Ihre innerste Theilnahme geschenkt haben sollten — Sie sind so gütig, dies in Buch und Brief anzudeuten — so habe ich in Ihrer Zustimmung und Ihrer fruchtbringenden Theilnahme einen Zweifel widerlegt gefunden, der mich nicht selten gequält hat; ob ich nicht mit der monologisirenden Art meiner Schriften mir das Beste entzogen habe, was ein Autor sich wünschen kann — Übertragbarkeit seiner Ansichten und Fortleben, Fortwachsen derselben in fremden Seelen.

Aber wie kommt es, dass wir uns dies nicht in Bayreuth sagen konnten? Wir hofften es ja Beide und haben beide wie es scheint uns erheblich über das Mögliche getäuscht? Ich will nur annehmen, dass es keine Krankheiten sind, die Sie davon abgehalten haben, den schönsten Lohn für Ihre tiefe geistige Bemühung, den Bayreuther Lohn einzuernten.

Kommen Sie nicht einmal über Basel? Ich bedaure immer noch, dass Ihr damaliger Besuch sich in so absurder Weise mit einem Anfalle meines körperlichen Leidens kreuzen musste. Vielleicht kann ich jetzt eher Gesundheit und die Ermöglichung eines näheren und vertrauteren Sich-Mittheilens versprechen.

Leben Sie wohl, hochgeschätzter Herr, und glauben Sie an die Ergebenheit

Ihres
Dr Friedrich Nietzsche.

Du bist herzlich ersehnt, geliebter Freund! Meine alte Wohnung, in der nächsten Nähe bei meiner jetzigen, wird Dein Dach sein. Da wollen wir einmal unsere Seelen recht wieder zusammenbringen — ich freue mich unsäglich darauf! Du findest mich hoffnungsreicher als in den vorigen Jahren, immer mit der paedagogisch-anthropagogischen Leidenschaft in Kopf und Herzen, und überdiess gesünder.

Mir ist es so als ob wir als recht Entbehrende und Sehnende jetzt endlich wieder zusammenkämen, als ob vieles zu sagen, zu fühlen und zu heilen wäre. — Gerade jetzt ist, in schöner Abschrift, mein Hymnus an die Freundschaft angelangt. Nun kommst Du, und es soll hymnisch zugehen, wenn auch nicht auf dem Klaviere.

Von Herzen der Deine.
F N.

Spahlenthorweg 48.

Geehrtester Herr

damit Sie sehen, wie ich Ihrer eingedenk bin und Ihnen für Ihren guten Brief meinen Dank ausdrücken möchte, so schreibe ich Ihnen heute, was ich bis jetzt auf indisch-chinesischem Gebiete in Erfahrung ziehen konnte. Sehr befähigt zu Original-Übersetzungen aus dem Sanscrit, also speziell zur Verdeutschung wichtiger und interessanter buddhistischer Schriften soll sein

Herr Dr. phil. Eduard Müller, in Basel, St. Alban-Vorstadt 16.

Ebenso Dr. phil. Lefmann Privatdocent in Heidelberg (der jetzt die Lalita Vistara übersetzt, etwas sehr Schönes!) ob er schon einen Verleger dafür hat? — aber dies ist ein Jude und soll manches gegen sich haben.

Für Chinesisch ist ganz ausgezeichnet als Übersetzer der Professor Dr. Schott in Berlin, Mitglied der Akademie. —

Hoffentlich ist Ihre Atropinkur zu Ihrer Befriedigung ausgefallen; ich habe dieselbe Kur durchgemacht, als ich die Schrift über Strauss schrieb oder vielmehr diktirte; denn ich durfte damals gar nicht lesen und schreiben.

Mein Befinden ist besser. Vielleicht kann ich Ihnen in nicht allzu langer Zeit etwas anbieten.

Wünschen Sie mir Gesundheit und heitere Herbsttage, so soll schon etwas fertig werden, worüber Sie sich ein wenig freuen werden. Aber versprechen kann und mag ich nichts.

Ergebenst der Ihrige
Dr F Nietzsche.

Hier, mein armer, innig geliebter Freund, einen Gruß von mir und zugleich das, was mit Deiner Addresse inzwischen an mich angelangt ist (den Brief mit dem Poststempel Brunnen habe ich aufgemacht, um ihn mit in dieses Couvert stecken zu können, Du verzeihst; ich habe keine größeren Couverts). Bald nach Deiner Abreise kam ein Brief an, den ich sofort per adr. Ribbeck weiter gesandt habe und der wohl in Deinen Händen ist.

Mir geht es seit vorgestern schlecht: Rückfall in schönster Form, Steinabad-Empfindungen, Erbrechen usw. Doch werde ich bald wieder darüber hinaus sein; ich durfte ja nicht hoffen, auf einmal zu genesen, und wer darf das!

Ich dachte gestern an Dich und mich, als ich las, das rauheste Mittelalter sei das Mannesalter, etwas ganz Barbarisches, wo man so zwischen Narr und Weisen in der Schwebe ist. Gerade in dieses Mittelalter und zwar in’s Mittelste desselben führte Dich der Tristan; und es war wirklich recht barbarisch, Dir auch das jetzt noch zuzumuthen!

Aber Du bist jetzt mit dem Segen des Unglücks gesegnet, da müssen wir andern nur darüber denken, Dir das Beste zu geben und zu zeigen, was es sonst noch giebt, selbst wenn es das Gewaltsamste sein sollte. Vielleicht daß wir dann in der Wahl nicht ganz geschickt sind; ich kann Dir gar nicht sagen, wie unvollkommen ich mich fühle, liebster Freund, wenn ich an Dein Leid und Lieben gedenke: gerade als sei ich ein ganz abscheulicher Mischmasch von Narr und Weisen und könne Dir gerade deshalb jetzt so wenig zu Hülfe kommen, weil ich keins von beiden ganz sei.

Wenn es Dich irgendwie lindern könnte, die Gegenwart eines Freundes, wenn auch eines für Deine eigentliche Noth rath- und nutzlosen, um Dich zu haben, o so denke doch ja daran, im Frühwinter nach Basel zu kommen. Mir graut vor Deiner Einsamkeit, wie Dir selber. Und hier fänden wir in der Zweisamkeit wenigstens den Trost eines treulichen Aussprechens und Einander-Gewohntseins, und darauf ließe sich dann wohl auch noch mehr bauen. Ich danke Dir auf das Herzlichste für Deinen Besuch, Vertrauen und Liebe und Herzens-Ungetheiltheit hast Du mir wieder bewiesen, und gerade jetzt! Wie danke ich Dir dafür!

Mit den herzlichsten Wünschen grüße ich Dich sammt meiner Schwester

Dein Freund F. N.

Hier empfangen Sie, hochgeehrte Frau, die vier Hefte vom Ring des Nibelungen. (Man wird beim Anblick dieser Hefte leider daran erinnert, dass Wagner’s Verleger zwischen Operntexten und Wagners Gedichten keinen Unterschied gesehen hat!)

Die vorige Woche lief schlimm für mich ab, ich war vom ersten Tag an krank und ich musste Donnerstag und Freitag im Bette zubringen. Jetzt Mattigkeit! Nächsten Sonntag werde ich wahrscheinlich noch etwas von Basel weggehen, zusammen mit Overbeck, doch nur auf drei Tage. Es verlangt mich den Pilatus zu sehen und einiges mit Overbeck zusammen auszudenken, von dem niemand nichts weiss und wissen wird.

In dieser Woche hoffe ich Sie noch zu sehen.

Mit ergebenstem Grusse auch im Namen meiner Schwester

der Ihrige
Dr F Nietzsche.

Mein geliebter Freund, gestern lief das Semester zu Ende, mein dreizehntes Semester, und von heute an giebt es vierzehn Tage Ferien. Gern hätte ich eine kurze Fussreise gemacht, denn mich verlangt im Herbst immer darnach, den Pilatus noch einmal bevor es Winter wird zu sehen; je länger ich nun in der Schweiz bin, umso persönlicher und lieber wird mir dieser Berg; aber draussen ist es schauerlich nass und früh-novemberlich, ich werde warten oder verzichten müssen — wie so oft im Leben. Man merkt doch recht, dass man die Zwanziger Jahre hinter sich hat. Eine gewisse Art von Enttäuschung, aber eine solche, welche zur eignen Thätigkeit spornt, wie die frische Luft des Herbstes, begleitet mich jetzt fast aus jedem Tag in den andern.

Also inzwischen habe ich mit Hülfe meiner Schwester mich häuslich eingerichtet, und es ist gut gelungen. So bin ich endlich, seit meinem dreizehnten Lebensjahre, wieder in traulicheren Umgebungen, und je mehr man sich aus allem, was Andre erfreut, exilirt hat, um so wichtiger ist, dass unsereins seine eigne Burg hat, von wo man zusehen kann und wo man vom Leben sich nicht mehr so gehudelt fühlt. Ich habe es durch das glückliche Wesen meiner Schwester, das mit meinem Temperament auf das beste zusammenstimmt, vielleicht günstiger getroffen als sehr viele Andere; unsere Nietzschische Art, die ich mit Freude selbst an allen Geschwistern meines Vaters wiedergefunden habe, hat nur am Für-sich-sein seine Freude, weiss sich selber zu beschäftigen und giebt eher den Menschen als dass sie viel von ihnen fordert. Dabei erträgt es sich vortrefflich, als Denker und Lehrer zu leben — wozu man nun einmal sich verurtheilt fühlt.

Ich knüpfe an dieses Lob meiner begonnenen Häuslichkeit das Lob Deines Entschlusses oder vielmehr den herzlichen Ausdruck meiner Freude, Dich überzeugt und entschlossen zu sehen, eine gute Ehe zu schliessen. Bringe aber ja in diesem Herbste die ganze Angelegenheit durch eine Reise nach Berlin in’s Reine und Fertige, ich rathe es Dir nur mit dem Wunsche, dass Du nicht zu lange am fürchterlichsten Elemente des Lebens, an der Ungewissheit leiden mögest.

Darf ich glauben, dass wenn Du mich noch vor Anfang Deines Semesters besuchst, Du mir eine glückliche Nachricht mitbringst? Im andern Falle stelle ich mir vor, dass eine neue Berliner Winter-Saison Deinem Vorhaben ernstlich gefährlich werden könne. — Doch davon verstehe ich wenig.

Unser Freund Rohde, der immer in den Unglückstopf des Lebens zu greifen pflegt und sich gewöhnlich etwas Herbes herausloost, war hier bei mir und meinte zuletzt, es sei der einzige Ort auf der Erde, wo er sich noch zu Hause fühle. Von der grässlichen Lage, in der er sich befand, mag ich brieflich nichts sagen; er wurde durch einen Brief des Vaters der Dame an einer ganz besonders verwundbaren Stelle getroffen und quälte sich sehr. Er reiste von hier nach München und hörte dort den Tristan, mit übermässiger Erschütterung. In den nächsten Tagen wird er wohl in Rostock sein, wo er an der Philologen-versammlung Theil nimmt und einen Vortrag „über die Novelle bei den Griechen“ hält. — Ich habe bei diesem Zusammensein mit R. mehr gehabt als bei allen bisherigen, er war in seltenem Grade vertrauend und liebevoll, so dass es mir herzlich wohl that, ihm in der absurden Lage noch etwas sein zu können, jetzt wo sein Leben sich um ein kleines Mädchen dreht — der Himmel behüte Dich und mich vor gleichem Schicksale! —

Nun kommt auch bald unser Baumgartner zurück, er wird der Insasse meiner früheren Wohnung. Mannichfaltig zurechtgewiesen und belehrt kehrt er heim, er hatte mancherlei Unglück: so stürzte er neuerdings sehr gefährlich mit seinem geliebten Pferd, kam selber noch davon, musste aber das Pferd sofort erschiessen.

Mit J. Burckhardt geht es immer gut. Ich hörte gestern, er habe sich in Lörrach zu einem vertrauten alten Freunde über mich ausgesprochen, sehr günstig, man wollte mir gar nicht sagen, wie. Nur das Eine erfuhr ich: er habe gemeint, einen solchen Lehrer würden die Basler nicht wieder bekommen.

Man rückt jetzt wieder an unsrer Sommerferien-ordnung. Im ungünstigen Falle ist es möglich, dass die Bayreuther Feste nächstes Jahr und die Jahre darauf mich nicht sehen werden; höchstens dass man mir einmal Urlaub für ein paar Tage giebt. Es kann aber auch günstiger werden als es bis jetzt ist: wenn nämlich der ganze Monat August als Ferienzeit festgesetzt würde. Komme es nun, wie es wolle, ich will schon zusehn, nicht ganz darum betrogen zu werden, wie dies Jahr.

Mit meiner Gesundheit verbinde ich gute Hoffnungen, wenn ich die neue Lebensweise fortführe, die ich jetzt seit den Ferien auf Rath des Dr. Wiel eingerichtet habe. Ich esse alle 4 Stunden: um 8 Uhr ein Ei, Cacao und Zwieback, um 12 ein Beefsteak oder etwas Andres von Fleisch, um 4 Uhr Suppe Fleisch und wenig Gemüse, um 8 Uhr kalten Braten und Thee. Jedermann zu empfehlen! Ein Gleichgewicht ist da erreicht, bei dem man an Verdauungs-fiebern der gewöhnl. Diners nicht zu leiden hat.

Doch giebt es Rückfälle meines Magenleidens; und sehr viel guten Willen gesund zu werden, muss ich haben. —

Für die Besorgung der Briefe, welche ich nach Bayreuth schickte, danke ich sehr; beide sind angekommen, und von beiden Seiten sind auch Antworten darauf eingetroffen. —

Sehr gute Nachrichten von Romundt! Wie ich mich freue! Ein Brief mit völliger Veränderung der Gemüthsart traf ein, wie von einem Genesenden. Er hat mehr zu thun und zu placken als je im Leben, aber er fühlt die segensreiche Wirkung und sagt selbst, es müsse sich inzwischen etwas in ihm gedreht haben. Er ist Gymnasiallehrer in Oldenburg und hat bis jetzt den ganzen griechischen Unterricht in Unter- und Obersecunda gegeben und bekommt von jetzt ab das Deutsch für Prima. Und es geht! Seine Adresse ist per adr. Frau Oberjustizrath Mencke, Petersstr. 17. Oldenburg im Grossherzogthum.

Miaskowski geht also Ostern nach Hohenheim, die Sache ist also erledigt, nachdem sie lange schwebte.

Meine Addresse ist: Spalenthorweg 48.

Liebster Freund, Litteratur mache ich nicht, der Ekel gegen Veröffentlichungen nimmt täglich zu. Wenn Du aber kommst, will ich Dir etwas vorlesen, was Dir Freude machen wird, etwas aus der unpublicirbaren Betrachtung Nr. 4 mit dem Titel „Richard Wagner in Bayreuth“. — Stillschweigen erbeten.

Lebe wohl, mein Getreuester
und Geliebter.
Dein F N.

Die besten Grüsse auch von meiner Schwester.

Bitte, empfiehl mich Deinen verehrtesten Eltern. — Sei guten Muths. Du darfst es sein.

Geliebter Freund, wie einem Genesenden wünsche ich Dir Glück. Du glaubst kaum, wie sehr ich mich über Deinen letzten Brief freuen musste: ebensosehr als mich Dein vorletzter, den ich in Steinabad erhielt, bekümmerte; ich antwortete nicht, weil ich doch nur Deinen Missmuth zu mehren fürchtete. Jetzt aber ist es etwas Anderes, da soll schnell geantwortet werden, um Dir zu sagen, dass wir mit Freude und Liebe an Dich denken und selber uns von unheimlichen Besorgnissen genesen fühlen, wenn wir Dich so gute frisch belebte Briefe schreiben sehen.

Es scheint, dass Du auf ganz ehrenvolle Weise in das Lehrerwesen hineingerathen bist; eine Reihe von Jahren wirst Du freilich das Schwere dieses Berufs sehr hart empfinden: aber es ist gut so, wenn Du weise genug bist, es zugleich als eine Läuterung anzusehen. Ich sollte übrigens schon jetzt meinen, dass Du über Deine Befähigung zum Lehrer nicht mehr so desperat denkst, wie Du hier dachtest.

Hier hat sich mancherlei verändert. Overbeck ist, frisch und auf das Schönste wiederhergestellt, hier eingetroffen. Zufällig kam zu gleicher Zeit auf der anderen Bahn Rohde an, mit dem es nun freilich eine andre Bewandniss hat. Er ist sehr schwer durch einen complicirten Liebeshandel betroffen und wird nicht so leicht durch Wassertrinken wie Overbeck curirt werden. —

A. Baumgartner ist nun bald erlöst, inzwischen hatte er mancherlei durchzumachen, unter anderem stürzte er gefährlich mit seinem schönen Pferde, kam selbst davon, musste aber sein Pferd sofort erschiessen. Er wird vom November an meine frühere Wohnung in der Baumannshöhle beziehn.

Inzwischen, nämlich von Juli an, habe ich eine neue Wohnung bezogen und mir selber vollständig eingerichtet, Spahlenthorweg 48, in einem neuen Hause; wo ich die ganze erste Etage und einen Theil der zweiten habe: in summa 6 Zimmer und dann Küche Keller Boden; auch ein gutes Dienstmädchen ist angeschafft. Hier hause ich denn mit meiner Schwester zusammen. Mein Gesundheits-Zustand machte eine so radicale Veränderung nöthig. Nur durch eine neue Lebensweise kann ich wieder auf einen grünen Zweig kommen. Ich fühle mich unsäglich besser daran als bisher, Du solltest mich nur in meinem Arbeitszimmer sitzen sehen, um vor unseren Einrichtungs-Talenten Achtung zu bekommen.

Ich habe einen Cyclus von Vorlesungen für 7 Jahre begonnen, jetzt im Winter lese ich daraus „religiöse Alterthümer der Griechen“. Es sind lauter neue Collegien; die nehmen mich denn auch ganz in Anspruch. Unzeitgemässe Betrachtungen erwarte nicht, das ist mein Rath. Mich ekelt vor allem Veröffentlichen! — Es ist zwar inzwischen etwas fast fertig geworden, nicht „die Philologen“; aber wie gesagt, nichts für die Öffentlichkeit. Mihi scribo. Aliis vivo.

J. Burckhardt soll von mir gesagt haben „so einen Lehrer würden die Basler nicht wieder bekommen.“ Darauf bin ich stolz. —

In Bayreuth war ich nicht, durfte nicht hin, so krampfartig es mich jedesmal packte, wenn ich von dort her etwas hörte. Dafür waren, als meine Stellvertreter, Overbeck Rohde und Gersdorff dort zusammen.

Mit unsern Grüssen und Wünschen vereinigen die sich von Frau Baumgartner, welche ich gestern besuchte.

Lebe wohl und erhole Dich jetzt gut, um einem tapferen Winter entgegen zu gehen.

Treulich
der Deinige
Friedrich Nietzsche.

Mein geliebter Freund, mit den herzlichsten Glück- und Segenswünschen begleite ich das Ereigniss, mit dessen Meldung Du mich heute so angenehm überrascht hast.

Möge Dir ein guter Sohn und uns Allen ein tüchtiger Mitmensch in diesem Kinde geboren sein. „Edel sei der Mensch, hülfreich und gut“ — mit diesem hoffnungsvollen Grusse wollen wir ihm an der Schwelle des Lebens begegnen.

Ich freue mich, dass es Deiner lieben Frau gut geht und dass Du das Glück dieses Ereignisses nicht mit schweren Sorgen zu erkaufen hast.

Behalte mich lieb und sei herzlich gegrüsst

von mir und meiner
Schwester, die seit
August mit mir zusammen lebt und eine eigne Haushaltung mir eingerichtet hat.
Treulich Dein
Fr. Nietzsche.

Gott weiss, mein geliebter Freund, in was für einem Lichte Du diesmal den Morgen Deines Geburtstags erblickest! Kommt Dir der Tag grau, ja greulich vor, so denke doch ein wenig mit daran, was Du mir, was Du uns bist und sei aus unserer Seele heraus dem Himmel dafür dankbar, dass Du lebst. Freue Dich einmal mit allen denen, welche Dich lieben, wenn Du aus Dir selber sonst nur Leid und Schwermuth zu saugen weisst. Vielleicht aber erwartet Dich der Tag mit einem anderen Gesichte, mit einem freudigeren, ich weiss gar nicht, was sich inzwischen mit Dir begeben hat; und da ich mich ganz ausser Stande fühlte und noch fühle, Dir irgend nach einer Seite hin zu rathen, so habe ich inzwischen auch nicht völlig verlernt zu hoffen, und zwar so wie Deine Liebe hoffte — dass alle Verdunkelungen aufgehellt, alles Zagen beseitigt ist und dass Deinem edlen tapfern Sinne eine gleiche Gesinnung, eine gleiche Tapferkeit entspricht.

Über Deinen philologischen Vortrag hat mir bis jetzt Overbeck aus den Zeitungen noch nichts berichten können (ich lese keine Zeitungen mehr, seit dreiviertel Jahr) Ich denke, Du sendest mir den Vortrag? Wenigstens würde ich mir damit eine grosse Freude erbitten. Sonderbarer Weise vergesse ich es fast immer mehr, dass wir als Philologen mit einander bekannt geworden sind; wir haben inzwischen so vieles Gemeinsame bekommen, dass ich das Ursprünglich-Gemeinsame kaum mehr besitze. Ich wurde neulich in fast erschreckender Weise daran erinnert, was man ist und was man gerade jetzt kann, da man sich in ein verzehrendes Anticipiren der Zukunft viel zu sehr eingelassen hat, um nicht alles gegenwärtige Können zu übersehen; mir wurde nämlich etwas aus einem Urtheile J. Burckhardts über mich wieder erzählt (er hatte sich in Lörrach gegen einen ganz vertrauten Arzt ausgesprochen) Unter anderem hat er gesagt: „so einen Lehrer würden die Baseler nicht wieder bekommen.“ Das gilt also meiner Thätigkeit am Pädagogium: also zu einem ordentl. Schulmeister hat’s man wirklich gebracht, fast so nebenbei, denn bis diesen Augenblick habe ich nur mit Pflichtgefühl und ohne alles Selbstgefühl diesem Amte gedient, auch ohne Freude. Vielleicht gelingt mir’s auch so nebenbei und beinahe gesagt im Schlafe noch zum Philologen zu werden; ich stecke so voll von allgemeinen Nöthen, dass ich mich fast wie ein Handwerker mit der Philologie befasse, ich meine, wie mit einem Ding, was man zu allen Stunden treiben kann und muss, ohne dass man viel daran denkt.

Meine Betrachtung unter dem Titel „Richard W. in Bayreuth“ wird nicht gedruckt, sie ist fast fertig, ich bin aber weit hinter dem zurück geblieben, was ich von mir fordere; und so hat sie nur für mich den Werth einer neuen Orientirung über den schwersten Punkt unserer bisherigen Erlebnisse. Ich stehe nicht darüber und sehe ein, dass mir selber die Orientirung nicht völlig gelungen ist — geschweige denn dass ich andern helfen könnte!

Auf den gleichen Punkt, doch nicht bis zu dem Grade der Ausarbeitung habe ich im Frühjahr eine Betrachtung gebracht unter dem Titel „Wir Philologen.“ Kommt eine Zeit, wo wir einmal länger zusammen und uns in einander leben, so will ich Dir manches mittheilen: alles ist selbst erlebt und deshalb windet es sich etwas schwer von mir los. Ich sage das, weil ich oft nach einem Zusammensein mit Dir mir vorwerfe, dass ich Dir nicht genug mitgetheilt habe. Es ist nicht der Mangel an Offenheit, das weisst Du.

Auf dem Bürgenstock war ich inzwischen, mit Overbeck; die letzten Gäste und einzigen Bewohner! Deiner viel gedenkend. Es ist nicht der Ort für Sehnsüchtige, die Ruhe kann einen toll machen.

Am 15t. d. M. wird Fräulein von Meysenbug, auf ihrer Rückreise von Paris, bei mir sein. Vielleicht auch Gersdorff; der mir neulich seine nunmehr gefasste Absicht, sich in Berlin zu verloben, mittheilte. Wir wollen unsern Segen aus vollem Herzen dazu sprechen.

Mein geliebter Freund, vergiss mich in Deiner Noth nicht, vergiss es nicht, dass es im Wasser der Trübsal doch ein paar Balken giebt. Und wenn es kein Balken ist, so doch immer die Freundeshand, an die Du Dich anklammern darfst, es gehe nun, wie es gehe.

Ich sehe einen blauen ruhigen kalten Herbsttag draussen liegen.

Lebewohl, liebster Freund und sei meiner Freundschaft sicher.

Ebenfalls grüsst meine Schwester mit den herzlichsten Wünschen.

Der Deinige F N.

Romundt hat mir die grösste Freude durch seine Mittheilungen gemacht. Er ist wie genesen und fühlt sich auch so: dafür hat er sich als Schulmeister (Griechisch in Secunda I und II, Deutsch in Prima) sehr zu placken. Es war zum Heil.

Mit großem Bedauern, meine liebe gute Mutter, habe ich davon gehört, daß Du Deinen Baseler Besuch wieder hinausgeschoben hast. Wir leben hier so angemessen für uns gerade, daß Du lachen wirst, wenn Du es mit ansiehst. Es geht so ruhig zu, wie es im Hause eines geistigen Arbeiters zugehen muß: es giebt gleichsam fortwährende Windstille. Die unangenehmsten Abwechslungen bilden nur meine Krankheits-Rückfälle (so lag ich leider wieder meinen Geburtstag zu Bett, mit all den alten Symptomen) Aber wenn diese bösen Gäste abgerechnet werden, erleben wir viel Freude an unsern Gästen, so zuletzt noch an Gersdorff. Es scheint, Lisbeth und ich, wir laufen wie zwei gute Pferdchen im Geschirr neben einander her und thun uns kein Leides; vielmehr im Gegentheil. Nun Du wirst alles sehen.

Mit dem herzlichsten Danke habe ich Deine Glückwünsche empfangen; ich selber verzichte allmählich immer mehr darauf, mit meinen Wünschen für mich in’s Spezielle zu gehn, sondern suche nur so gut als möglich das, was mich trifft, zu nützen, sei dies nun Gesundheit oder Krankheit, Regen oder Sonnenschein. Will man Erkenntniß vom Leben haben, so kann man sie von allem und jedem ernten, da verlernt man fast das Wünschen.

Eine so ungeheure Masse Obstes und so schönen Obstes erschien eines Tages an unsrer Hausthür, daß wir uns nicht satt sehen, wohl aber sehr satt essen konnten; zum ersten Male wagte ich es wieder, Früchte zu essen, und es bekam mir auch gut. Sonst bin ich freilich noch sehr zur Vorsicht angehalten, und aus guten oder vielmehr schlimmen Gründen scheue ich sehr gebranntes Kind sehr das Feuer. Das wird aber sich ändern, und hoffentlich findest Du mich, wenn Du hierher kommst, schon bei dieser glücklichen Veränderung.

Der Winter ist hier vor der Thüre, wir haben trübes und unruhiges Wetter wochenlang gehabt.

Dem Onkel Oskar und seiner guten Frau unsre allerfreundlichsten Empfehlungen.

Leb wohl, meine liebe Mutter und empfange den herzlichen Dank Deines Sohnes

Fritz.

Lieber Herr Doctor, ich habe mich viel zu sehr über Ihre psychologischen Beobachtungen gefreut, als dass ich es mit Ihrem Todten-Incognito („aus dem Nachlass“) so ernst nehmen könnte. Beim Durchstöbern einer Menge neuer Bücher fand ich neulich Ihre Schrift und erkannte auf der Stelle einige jener Gedanken als Ihr Eigenthum wieder, und ebenso ergieng es Gersdorff, der aus der früheren Zeit noch neulich mir citirte „behaglich mit einander schweigen zu können soll ja ein grösseres Zeichen von Freundschaft sein als behaglich mit einander reden zu können, wie Rée sagte.“ Sie leben also noch in mir und meinen Freunden fort, und nichts hatte ich damals als ich Ihr von mir so hochgehaltenes Manuscript in den Händen hatte, mehr zu bedauern als gerade durch ein starkes Augenleiden zu absoluter Entsagung im Briefeschreiben gezwungen zu sein.

Ich bin ferne davon, mir es herauszunehmen Sie zu loben, ebenso wenig will ich Sie mit irgend welchen „Hoffnungen“ belästigen, die ich etwa auf Sie setze. Nein! wenn Sie nie etwas anderes drucken lassen, wie diese geistbildenden Maximen, wenn diese Schrift wirklich Ihr Nachlass ist und bleibt, so soll es gut und recht sein: wer so selbständig lebt und für sich daher geht, hat das Recht sich auszubitten, dass man ihn mit Lob und Hoffnungen verschone. Nur möchte ich Sie für den Fall irgend einer Publications-Absicht darauf aufmerksam machen, dass Sie immer mit Sicherheit auf meinen Verleger, Herrn E. Schmeitzner in Schloss-chemnitz rechnen können. Ich sage dies namentlich deshalb, weil das Einzige, worüber ich mich bei Ihrer Schrift nicht freute, die letzte Seite war, auf der die Schriften des Herrn E. von Hartmann hinter einander her prangen; die Schrift eines Denkers sollte aber auch nicht einmal auf Ihrem Hintertheil an die Schriften eines Scheindenkers erinnern.

Mit recht guten Wünschen für Ihr leibliches Wohl und der Bitte meinen Dank dafür freundlich aufzunehmen, dass Sie Ihre Maximen überhaupt der Öffentlichkeit übergeben haben — womit Sie zeigen, dass Ihnen das geistige Wohl Ihrer Mitmenschen am Herzen liegt,

bin und bleibe ich
der Ihrige
Friedrich Nietzsche.

Mein lieber Freund, ich schreibe um Dir zu sagen, daß ich nicht schreiben kann; der Alp der Überarbeitung sitzt neben mir und alle paar Wochen auch auf mir: wo ich mich dann in der Dir bekannten Weise leidvoll und schleimvoll in mein Schlafzimmer zurückziehe. Wenn alles gut am Tage geht und gar kein unvorhergesehenes Elend mich faßt, werde ich mit der Tagesarbeit gerade fertig und strecke dann alle Viere von mir. Hauptcolleg 10 Mann, Nebencolleg 6 Mann, Seminar 10 Mann und wirklich viel guter Wille und auch mehr Talent als früher darunter.

Ich gehe gar nicht mehr zu Besuchen aus; wenn ich ermattet bin, liest mir meine Schwester etwas Walter Skott. Allergrößte Bewunderung für Robin den Rothen!

Heute ist Overbecks des Treuen Geburtstag. Zwei junge Musiker aus Leipzig sind als Verehrer meiner Schriften an die hiesige Universität gekommen und hören bei Overbeck und mir Collegien. Meine Ferien im Nächsten Sommer sind festgesetzt, von 15 Juli bis 13 August. Ich kann doch viel mitnehmen, wenn mir nur der Zutritt zu den Proben erlaubt würde! Vielleicht auch kann ich ein paar Tage mich vertreten lassen.

Wenn ich es nur bis dahin aushalte! Mich schaudert mit unter, die Arbeit ist zu groß.

Verzeih, daß ich soviel von mir rede.

Noch eins: kannst Du mir vielleicht gerade jetzt etwas leihen, 100 Thaler, eventuell auch 50 thun es. Rückzahlung wird versprochen Ostern 1877, ebenfalls werde ich 5 Prozent Zinsen zahlen. So eine neue Einrichtung wie ich sie jetzt habe macht das Berechnen für die erste Zeit etwas schwierig, ich möchte niemanden lieber als Dich um diesen Dienst ersuchen. Verzeihung!

Dir mag es besser gehen als mir es geht, liebster Freund. Das wünsche ich von Herzen, und wirklich ist an meine Freunde zu denken immer noch das Einzige, was mich etwas mit dem Dasein versöhnt, das mir sonst immer sinnloser erscheint. Diese Mühe! diese Hast! Dieser naive Glauben jedes Menschen, daß um ihn die Sonne und alle Welt sich dreht! Ich strotze von Erfahrungen dieser Art und möchte lachen, wenn ich nur könnte.

Dein getreuer
Friedr Nietzsche.

Meine Schwester grüßt mit mir von ganzem Herzen.

Ach geliebter Freund, ich wußte Dir nichts zu sagen, schwieg, fürchtete und sorgte für Dich, ich mochte nicht einmal fragen, wie es stehe, aber wie oft, wie oft liefen meine mitleidvollsten Gedanken zu Dir! Es ist nun alles so schlimm wie möglich gekommen, und nur Eins könnte noch schlimmer sein: wenn die Sache nicht die furchtbare Deutlichkeit hätte, die sie nun hat. Das Unerträglichste ist doch der Zweifel, das gespensterhaft halb-wirkliche: und dieser Zustand ist doch wenigstens von Dir genommen, unter dem Du hier so gräßlich littest. Was wollen wir nun machen! Ich zerbreche mir den Kopf, wodurch Dir jetzt in irgend welcher Weise genützt werden könnte. Lange hatte ich mir eingebildet, man werde Dir die Diversion des Ortes machen, was ja sehr wichtig ist und Dich nach Freiburg im Breisgau berufen. Aber hinterdrein kommt es mir so vor als ob man gar nicht daran gedacht hätte. Da bleibt denn freilich die Herausgabe Deines Werkes immer das Heilsamste, es ist so etwas nicht ohne einige Freude und fesselt jedenfalls das Nachdenken, auch hat dies Geschäft Stätigkeit und hilft Dir vielleicht über diesen schrecklichen Winter hinweg. Ich erzähle Dir, wie es mir geht. Mit der Gesundheit nicht so, wie ich es eigentlich voraussetzte, als ich die völlige Umänderung meiner hiesigen Lebensweise durchsetzte. Ich liege alle 14 Tage bis 3 Wochen einmal auf 36 Stunden etwa zu Bett, recht gepeinigt, in der Art, wie Du es ja kennst. Vielleicht wird es allmählich besser, aber ich meine immer, daß mir noch nie ein Winter so schwer gefallen sei. Der Tag verläuft so mühevoll, durch neue Collegien usw, daß ich immer am Abend mit aller weiteren Lebenslust fertig bin und mich eigentlich wundere, wie schwer es sich doch lebt. Es scheint sich doch nicht zu lohnen, diese ganze Quälerei, man nützt weder sich noch anderen im Verhältniß zu der Noth, die man sich und andern auflegt! Dies ist die Meinung eines Menschen, der gerade nicht von den Leidenschaften gepeinigt wird — freilich auch nicht von ihnen beglückt wird. In den Ruhestunden für die Augen liest mir meine Schwester vor, und zwar fast immer Walter Scott, den ich gerne mit Schopenhauer den „unsterblichen“ nennen will: so sehr sagt mir seine künstlerische Ruhe, sein Andante zu, ich möchte ihn Dir empfehlen, doch Deinem Geiste ist mit solchen Mitteln nicht immer beizukommen, welche bei mir anschlagen: deshalb weil Du schärfer und schneller denkst als ich; und von der Behandlung des Gemüths durch Romane will ich gar nichts sagen, zumal Du schon gezwungen bist Dir mit Deinem eignen „Roman“ zu helfen. Aber vielleicht liesest Du jetzt noch einmal den Don Quixote — nicht weil es die heiterste, sondern weil es die herbste Lektüre ist, die ich kenne, ich nahm sie in den Sommerferien vor, und alles Persönliche Leid kam mir sehr verkleinert vor, ja als würdig, daß man darüber ganz unbefangen lache und selbst nicht einmal Grimassen dabei mache. Aller Ernst und alle Leidenschaft und alles, was den Menschen an’s Herz geht ist Don Quixoterie, es ist gut dies zu wissen, für einige Fälle; sonst ist es für gewöhnlich besser es nicht zu wissen.

Gersdorff will in den Weihnachtsferien Schritte thun, sich zu verloben. Freund Krug hat einen Knaben bekommen, Dr. Fuchs ist eingeladen, auf Einen Cyclus der Bayreuther Aufführungen im nächsten Jahr vom Patronatsschein meiner Schwester Gebrauch zu machen. Zwei junge gute Musiker und Componisten studiren diesen Winter hier, um meine Vorlesungen zu hören, es sind Freunde Schmeitzners, ich thue mich um Verleger und Orientalisten zur Herausgabe des Tripitaka der Buddhisten aufzureizen. Dr. Deussen hält den ganzen Winter über begeisternde Vorträge über Schopenhauer, jede Woche 3, in Aachen, vor mehr als 300 festen Zuhörern. Baumgartner studirt jetzt hier unter meiner Führung Philologie. In meinem philologischen Seminar habe ich 13 Mann, zum Theil sehr gut begabte Leute. Mein Schüler Brenner ist leidend und mußte fort nach Catania; ich habe ihm für Frl. v. Meysenbug Grüße mitgegeben. Dr. Rée, mir sehr ergeben, hat ein ausgezeichnetes Büchlein, „Psycholog. Beobachtungen“ anonym erscheinen lassen, es ist ein „Moralist“ vom schärfsten Blick, etwas ganz Seltnes von Begabung unter Deutschen. Die Schrift Arnims „Pro nihilo“ ist mir lehrreich gewesen. Wagner’s bleiben bis Ende Januar in Wien. Ich lebe völlig zurückgezogen, mit meiner Schwester und bin zufrieden, wie ein Einsiedler, der keine Wünsche mehr hat als daß es recht schön wäre, wenn es einmal aus wäre.

Nun lebe wohl, lebe erträglich, geliebtester Freund, denke daß wir hier an Dich immer so denken, als ob wir Dir damit unsere Freundschaft fühlen lassen könnten. Das ist nun leider nicht der Fall, und so nimm mit diesen elenden Zeilen fürlieb. Meine Schwester und Overbeck grüßen Dich auf das Theilnehmendste, und ich bleibe Dein

Freund F. N.

Gestern, mein geliebter Freund, kam Dein Brief und heute morgen, recht am Beginne einer schweren Arbeitswoche, Deine Bücher: da soll man schon guten Muthes bleiben, wenn man so theilnehmende liebevolle Freunde hat! Wirklich, ich bewundere den schönen Instinkt Deiner Freundschaft — der Ausdruck klingt Dir hoffentlich nicht zu thierisch — daß Du gerade auf diese indischen Sprüche verfallen mußtest, während ich mit einer Art von wachsendem Durst mich gerade in den 2 letzten Monaten nach Indien umsah. Ich entlieh von dem Freunde Schmeitzners Hr. Widemann die englische Übersetzung der Sutta Nipáta, etwas aus den heiligen Büchern der Buddhaisten; und eine der festen Schlußworte einer Sutta habe ich schon in Hausgebrauch genommen „so wandle ich einsam wie das Rhinoceros.“ Die Überzeugung von dem Unwerthe des Lebens und dem Truge aller Ziele drängt sich mir oft so stark auf, zumal wenn ich krank zu Bette liege, daß ich verlange, davon etwas mehr zu hören, aber nicht verquickt mit den jüdisch-christlichen Redensarten: gegen die ich mir irgendwann einen Ekel angegessen habe, so daß ich mich vor Ungerechtigkeit in Acht zu nehmen habe. Wie es nun mit dem Leben steht, magst Du auch aus beiliegendem Briefe des unsäglich leidenden Freundes Rohde ersehen; man soll sein Herz nicht an dasselbe hängen, das ist klar, und doch worin kann man es aushalten, wenn man wirklich nichts mehr will! Ich meine, das Erkennen-Wollen bleibe als letzte Region des Lebens-Willens übrig, als ein Zwischenbereich zwischen Wollen und Nichtmehrwollen, ein Stück Purgatorium, so weit wir auf das Leben unbefriedigt und verachtend zurückblicken und ein Stück Nirwana, insofern die Seele dadurch dem Zustande reinen Anschauens nahe kommt. Ich übe mich darin, die Hast des Erkennen-Wollens zu verlernen; daran leiden ja die Gelehrten alle und darüber entgeht ihnen die herrliche Beruhigung aller gewonnenen Einsicht. Nun bin ich immer noch etwas zu straff zwischen die verschiedenen Anforderungen meines Amtes eingespannt, als daß ich nicht allzu oft, wider Willen, in jene Hast gerathen müßte: allmählich will ich mir schon alles zurechtrücken. Dann wird auch die Gesundheit beständiger werden; die ich nicht eher erlange, bis ich sie auch verdiene, bis ich den Zustand meiner Seele gefunden habe, der der mir gleichsam verheißene ist, der Gesundheits-Zustand derselben, wo sie nur noch den Einen Trieb, das Erkennen-Wollen, übrig behalten hat und sonst von Trieben und Begehrungen frei geworden ist. Ein einfacher Haushalt, ein ganz geregelter Tageslauf, keine aufreizende Ehrsucht oder Geselligkeitssucht, das Zusammenleben mit meiner Schwester (wodurch alles um mich herum so ganz Nietzschisch ist und sonderbar beruhigt wird) das Bewußtsein ganz ausgezeichnete liebevolle Freunde zu haben, der Besitz von 40 guten Büchern aus allen Zeiten und Völkern (und von noch mehrern nicht gerade schlechten), das unwandelbare Glück, in Schopenhauer und Wagner Erzieher, in den Griechen die täglichen Objekte meiner Arbeit gefunden zu haben, der Glaube daß es mir an guten Schülern von jetzt an nicht mehr fehlen wird — das macht jetzt mein Leben. Leider kommt die chronische Quälerei hinzu, die mich alle zwei Wochen fast zwei ganze Tage, mitunter noch länger packt — nun, das soll einmal ein Ende haben.

Später einmal, wenn Du Dein Haus sicher und wohlbedacht gegründet hast, wirst Du auch auf mich als einen länger weilenden Feriengast rechnen können; ich erquicke mich öfter mit der Vergegenwärtigung Deines späteren Lebens und denke, daß ich Dir auch noch einmal in Deinen Söhnen nützen kann. Wir haben nun, alter treuer Freund Gersdorff, ein gutes Stück Jugend, Erfahrung, Erziehung, Neigung Haß Bestrebung Hoffnung mit einander bis jetzt gemein gehabt, wir wissen, daß wir uns von Herzen freuen, auch nur bei einander zu sitzen, ich glaube, wir brauchen uns nichts zu versprechen und geloben, weil wir einen recht guten Glauben zu einander haben. Du hilfst mir, wo Du kannst, das weiß ich aus Erfahrung; und ich denke bei allem, was mich freut „wie wird sich Gersdorff dabei freuen!“ Denn, um Dir dies zu sagen, Du hast die herrliche Fähigkeit zur Mitfreude; ich meine, sie ist selbst seltener und edler als die des Mitleidens.

Nun lebe wohl und gehe in Dein neues Lebensjahr hinüber, als der welcher Du im alten warst, ich weiß Dir sonst nichts zu wünschen. Als solcher hast Du Deine Freunde erworben; und wenn es noch gescheute Weiber giebt, dann wirst Du nicht mehr lange

„einsam wandeln wie das Rhinoceros.“

Treugesinnt der Deine
Friedrich Nietzsche.

Herzliche Grüße und Glückwünsche meiner Schwester. Meine Empfehlungen an Deinen verehrten Vater.

Ich schickte Dir Rütimeyers Programm, hoffentlich kam es an.

Глубокоуважаемый господин

я был слишком рад и польщён Вашим письмом, чтобы не обдумать в десять раз предложение, которое Вы мне делаете относительно Леопарди. Я, правда, знаком с его прозаическими сочинениями лишь в малейшей части; один из моих друзей, живущий со мной в Базеле, часто переводил отдельные отрывки и читал их мне, каждый раз к моему большому удивлению и восхищению; у нас есть новое ливорнское издание. (Кстати, недавно вышла французская книга о Леопарди, Париж, у Дидье, имя автора вылетело у меня из головы — Буле?) Стихи я знаю по переводу Хамерлинга.

Я сам, к сожалению, слишком мало понимаю по-итальянски и, хотя я и филолог, увы, совсем не языковой человек (немецкий язык мне и так достаточно тяжел).

Но худшее заключается в том, что у меня совсем нет времени. Следующие 5 лет я твердо посвятил тому, чтобы завершить оставшиеся 10 "Несвоевременных" и тем самым по возможности очистить душу от всего этого полемически-страстного хаоса. В действительности же я едва ли понимаю, где мне взять на это время; ведь я не только университетский преподаватель, но и веду уроки греческого в Базельском педагогиуме.

Мои прежние письменные произведения (я не хотел бы говорить «книги» и даже «брошюры») я создал в редкие каникулы и в периоды болезни, почти что надиктовывая их себе, а «Страусиаду» мне даже пришлось диктовать, потому что тогда я не мог ни читать, ни писать. Но так как сейчас с моим здоровьем всё очень хорошо, болезней не видно, и ежедневные холодные ванны не дают мне никакой вероятности снова заболеть, то с моим писательским будущим дело обстоит почти безнадежно — если только мои мечты и стремления к загородному имению когда-нибудь не сбудутся.

На такую робкую возможность Вы, уважаемый господин, конечно, не согласитесь; поэтому я должен просить Вас не принимать меня в расчет при этом плане. Но то, что Вы вообще «подумали» обо мне, — это форма симпатии, которой я не могу не радоваться, даже если я признаю, что для этого посреднического поста между Италией и Германией есть более достойные и подходящие личности.

Остаюсь с неизменным уважением
Ваш преданный
Фридрих Ницше

Так что, уважаемая госпожа! Нам пока придётся смириться с тем, что наше согласие не является полным, и уж тем более не является принципиальным. Именно так я истолковал Ваши чувства, которые Вы с такой благодарной откровенностью мне выразили: я имею в виду, что Ваше сопротивление на этот раз вышло за рамки непосредственно рассматриваемой книги и привело к общему сомнению и беспокойству относительно всех моих путей и целей. Представьте, что Ваше письмо явилось для меня ответом на «Историю»; как будто Вы теперь пришли к тому, чтобы увидеть выраженное в ней общее так близко, как я привык это видеть: при этом Вы испугались и усомнились в самих общих положениях.

В этом сомнении я должен Вас оставить, ибо я совсем не верю в письменные разъяснения столь сложных вещей; в итоге каждый всё равно измеряет по своей мере, я имею в виду по своим опыту и потребностям. О настоящих недоразумениях Вас лучше и, прежде всего, плодотворнее просветит Ваш чистый и стремящийся к истине ум, чем это смог бы сделать какой-либо письмо; спросите себя, я прошу, например,

затем, являюсь ли я врагом национального чувства и унижаю ли я германскую империю, или же, наоборот, — но нет, в таких вопросах Вы должны оправдывать меня, а не я себя. Но, отвлекаясь от недоразумений — не так ли, Вы простите, если я совершенно откровенно употреблю это слово? — я хотел бы, чтобы Вы в целом ещё раз или дважды попытались найти новый угол зрения (угол чувства?) на это последнее сочинение, чтобы Вы не стремились слишком поспешно сразу найти в нём самое важное для Вас. Путь от шопенгауэровского воспитания к отдельной личности ещё очень долог, и даже то, что мне ещё предстоит сказать об этом пути, — суть оставшихся десяти «Несвоевременных размышлений» — ещё очень много. Немного терпения! —

Нет, дорогая госпожа, не должно быть так, чтобы героическая музыка производила на Вас угнетающее впечатление. Это действительно не означает, что Вы должны чувствовать по-мужски. —

Живите хорошо и оставайтесь расположены

Ваш преданный
Фридрих Ницше

Дорогая высокоуважаемая подруга, если я так поздно отвечаю на столь замечательное и достойное всяческой благодарности письмо, то причина кроется в моём любопытном несчастье, которым стал мой базельский долг. В настоящее время и на несколько семестров у меня столько дел, что я буквально ошеломлён, переходя из одного дня в другой; так велит «обязанность», и тем не менее мне часто кажется, что, выполняя эту «обязанность», я не выполняю своей истинной обязанности; и с последней несомненно связано общение с теми немногими людьми, которые — как Вы — во всём, что они делают и живут, напоминают мне о том, что необходимо.

Теперь я читаю греческую литературную историю и интерпретирую риторику Аристотеля, и даю часы за часами, здоровье выдерживает, глаза включены, по внешнему виду дел у меня всё хорошо. Но при этом я уже не знаю, когда смогу снова продолжить свой несвоевременный цикл. Моё тайное, но безнадёжное стремление — к поместью. Да, мудрость с наследством! как говорит Иисус Сирах.

Теперь у меня позади 10 дней каникул, я провёл их с матерью и сестрой и чувствую себя вполне отдохнувшим; я оставил за это время всё мышление и размышление позади и занимался музыкой.

Множество тысяч нотных головок было нарисовано, и с одной работой я полностью закончил. Гимн дружбе теперь можно исполнять в две и в четыре руки; его форма такова:

Прелюдия. Шествие друзей к храму дружбы

Гимн, первая строфа.

Интерлюдия — как в печально-счастливой памяти.

Гимн, вторая строфа.

Интерлюдия, как предсказание о будущем.
Взгляд в самую даль.

На выходе: Пение друзей, третья строфа и финал.

Я очень доволен этим. Хотелось бы, чтобы и другой человек, особенно мои друзья, были бы так же довольны!

Продолжительность всей музыки составляет ровно 15 минут — Вы знаете, что может произойти за это время, именно музыка является явным аргументом в пользу идеальности времени. Хотелось бы, чтобы моя музыка стала доказательством того, что можно забыть о времени и что в этом заключается идеальность!

Кроме того, я пересмотрел и упорядочил свои юношеские композиции. Мне всегда будет странно, как в музыке проявляется неизменность характера; то, что выражает в ней мальчик, настолько ясно является языком основы всей его природы, что даже взрослый не желает ничего менять — разумеется, за исключением несовершенства техники и т. д.abgerechnet.

Если, по Шопенгауэру, воля наследуется от отца, а интеллект — от матери, то мне кажется, что музыка как выражение воли также является наследством от отца. Оглянитесь на свой опыт: в моём кругу это утверждение подтверждается.

Сегодня ночью я возвращаюсь в Базель через высокий снег и крепкий мороз, будьте рады, уважаемая подруга, что сейчас не находитесь в нашем медвежьем климате. —

Вчера мне писали фрау Вагнер и Герсдорф. Мы все надеемся собраться в середине этого года на Байройтских репетициях.

Ах, если бы вы могли быть там. И пусть этот год будет для вас сносным и лёгким! И подарит вам немного счастья и добра!

Вчера, в первый день нового года, я с настоящим трепетом смотрел в будущее. Жить страшно и опасно — я завидую каждому, кто умирает честным образом.

В остальном я решился стареть; иначе ничего не добьёшься. Но не из удовольствия от жизни я хочу стареть. Вы понимаете это решение.

С самыми сердечными пожеланиями всегда
ваш
Фридрих Ницше

Моя сестра напишет в ближайшее время.

Не правда ли, глубокоуважаемая госпожа, мне будет позволено появиться у Вас в следующую субботу вместе с моими друзьями? Благодарить и поздравлять — наша задача, и притом очень благодарить и очень поздравлять, также в отношении Вашего превосходного сына, которым мы не можем нарадоваться. (Только что прочитал в новом красном выпуске и был очень удивлён)

Ваш преданный
и благодарный
Др. Ф. Ницше.

Моя дорогая Лизбет,

этот год начинается для тебя иначе, чем мы думали; как ты увидишь из приложенного письма от госпожи Вагнер.

Я настоятельно прошу сделать то, о чём тебя просят, наша добрая мать с удовольствием скажет Да!

Как только ты решишься, напиши в Байройт (как можно проще, но обязательно как можно скорее!) и сообщи мне.

На случай сознательного дня рождения в феврале дай мне знать.

Фриц.

Самые прекрасные приветы. После возвращения я заболел (совсем как год назад на Рождество в Наумбурге). Сейчас всё очень хорошо.

Др. Фридрих Ницше

ординарный профессор университета

БАЗЕЛЬ.

очень просит прощения за то, что его небрежность и невнимательность доставили вам столько хлопот.

В следующую субботу этого больше не повторится.

Очень благодарный вам.

Ты действительно, дорогой друг, доставил мне очень большую радость своим письмом. Если всё обстоит так, как ты описываешь, и у тебя есть соответствующая энергия, чтобы осуществить такие планы — или сохранить её, как я мог бы сказать, — то твоя жизнь действительно приобретает в редкой степени характер разумной и полезной. Я очень одобряю твоё намерение сделать себя на несколько лет строгим подёнщиком, чтобы на все остальные годы жизни стать совершенно независимым; не становись неуверенным в осуществлении этого плана! Едва ли можно выразить, что ты этим приобретаешь и каким опасностям ты этим перекрываешь путь.

И этот план кажется ещё более возвышенным, если ты поставил перед собой столь благородную жизненную задачу на будущее, с таким трудом завоёванное свободное время, как сделать индийскую философию доступной для нас через хорошие переводы. Если бы я знал способ, чтобы воодушевить тебя на такой жизненный путь, как охотно я бы тебя воодушевил! Моя похвала не может быть достаточной, возможно, скорее моё желание самому испить из того источника, который ты когда-нибудь откроешь для всех нас.

Если бы ты знал, с каким недовольством я всегда думал об индийских философах! Что я должен был чувствовать, когда профессор Виндиш (который очень занимался философскими текстами, в Лондоне составил каталог из ок. 300 философских

Schriften verfasst hat!) мог сказать мне, когда показал мне санкхья-текст в рукописи: «Странно, эти индийцы всегда философствовали, и всегда вразрез!» Это «всегда вразрез» стало у меня поговоркой, чтобы обозначить неспособность наших индийских филологов и их полную грубость. Ὄνος πρὸς λύραν. Старый Брокгауз несколько лет назад в Лейпциге произнес ректорскую речь с обзором результатов индийской филологии — но о философии было молчание, я думаю, он случайно забыл о ней.

Так что: да будет благословен ты за то, что не забыл о ней случайно.

Как счастливо выглядит теперь твоё предыдущее занятие Кантом и Шопенгауэром!

Ты нашёл прекрасный способ выразить свою благодарность этим учителям.

Овербек и Ромундт, как и я, полны твоих похвал; и последний уже воспринял тебя как образец и вдохновение с таким разумным жизненным планом. Он покидает университет на Пасху и вообще академическую философию и ищет место учителя. —

Кстати: некоторое время назад ты сообщал мне, что проедешь через Базель на определённом поезде. Конечно, я был на вокзале, но в конце концов ушёл печальный, после того как осмотрел всех людей, которых привёз женевский поезд, и не нашёл тебя среди них.

Но ты должен когда-нибудь искупить это делом, не так ли, дорогой друг?

И теперь прощай! Мои благословения пусть будут с тобой.

Твой Фридрих
Ницше.

Дорогая Лиза,

я очень рад, что ты быстро и решительно приняла решение; я придаю этому большое значение, в конечном итоге это своего рода высшая школа для тебя; я не знаю другого пути, как ты могла бы быть так основательно посвящена во все мои отношения. И это будет хорошо для нашего будущего, что так получилось. Я радуюсь этому, когда думаю об этом. — Чем естественнее ты будешь, тем легче тебе будет; ибо только придерживаться роли трудно, но у Вагнера играть роли не поможет. Никто не требует от тебя заменить госпожу Вагнер.

Так что не волнуйся, дети очень хорошие; кстати, слуги тоже.

Когда я думаю о том, какие разнообразные обязательства я могу иметь позже перед семьёй Вагнера, мне кажется очень важным, чтобы ты была хорошо знакома и привыкла. —

Газеты сейчас приводят точные даты больших репетиций этим летом и представлений в следующем году. Всё как будто подогнано под базельские каникулы, это прекрасно подходит. Кстати, называется „Кольцо нибелунгов“. Меня лишили моего единственного экземпляра, который у меня был в Вюрцбурге; теперь у меня только полное собрание. Я смеялся над идеей специальной подготовки к этому.

Хайнце уже несколько дней нездоров и не читает лекций.

К масленице будет готова французская версия моего „Шопенгауэр как воспитатель“.

Я был приглашён на вечер к госпоже Саразин, к Ла Рош-Буркхардтам (не тем, кого ты знаешь), в пятницу к Хагенбах-Бишоффам.

Что касается 2 февраля, я полностью согласен. Ты будешь ещё в Наумбурге, чтобы отметить этот день.

Тебе и нашей доброй матери
самые сердечные приветы
Твой
Фриц.

Моя дорогая добрая мама, я только что вернулся с обеда у Вишер-Хойслера и хочу быстро написать свое поздравительное письмо, чтобы ты получила его вовремя, а может быть, даже раньше времени (чтобы компенсировать то, что мое письмо в прошлом году, возможно, пришло немного поздно). Если в следующий вторник тебе исполнится 49 лет — я действительно не знаю точно — то я расскажу, что думали об этом году древние греки; они считали, что в этом возрасте человек находится на вершине и пребывает в хорошем духовном и физическом состоянии; поэтому я особенно хочу поздравить тебя с этим годом.

Я примерно предполагаю, что ты завершил первую половину своей жизни, но ничто не мешает другому пониманию, если ты, например, предпочтешь считать, что завершил лишь первую треть жизни... В последнем случае у тебя еще будет время на этой земле до 1973 года, в первом — только до 1924. Поскольку я сам намерен прожить достаточно долго, давай привыкнем считать себя примерно ровесниками; и кто знает, не будешь ли ты через 10 лет выглядеть моложе, чем я через 10 лет! Я почти в это верю и не удивлюсь. Когда-нибудь каждый, кто не знает лучше, будет принимать меня за старшего брата (а Лизабет, возможно, если она и дальше будет так закутываться в свою молодость) — за нашего внучка.

Это будет прекрасный перевёрнутый мир! И откуда это? Оттого, что матушка-женщина ни за что не хочет стареть. Чему я сегодня от всего сердца поздравляю.

У меня всё терпимо. Достаточно работы, мало покоя днём и ночью. Но глаза ещё держатся.

Года мчатся, и я далёк от того, чтобы считать жизнь прекрасным изобретением.

В прошлую пятницу вечером я был в гостях у Хагенбах-Бишоффов. Я также навестил Зиберсов, но у госпожи Зибер дела идут не так хорошо, как хотелось бы. Сегодня вечером доктор Герман будет у нас в гостях в Бауманнсхёле на прощание, он покидает Базель в этом месяце. —

Три субботы подряд я был в Лёррахе, где французский перевод моей последней работы сделал моё присутствие желательным. Он также продвигается с восхитительной быстротой; через 14 дней я получу готовый манускрипт, и мы ищем издателя в Париже. Мой немецкий издатель в Шлосс-Хемнице вполне доволен продажами. Герсдорф навестит нас здесь в начале марта. —

Ну что ж, моя дорогая матушка, празднуй свой день рождения, как и я буду праздновать его вдали. Оставайся любящей

Фриц

Записочка для Ламы.

Большое спасибо за твое письмо. Самое краткое сообщение. Пожалуйста, ко дню рождения нашей дорогой матери передай от моего имени нашей имениннице 3 наполеондор = 15 талеров.

Поездка Вагнера, насколько я слышал, идет в Вену и Пешт. Сроки я не знаю, но думаю, не менее трех недель. Возможно, еще немного дольше. В любом случае в Страстную неделю концертов больше не будет. — Напиши мне сразу из Байройта.

Фр.

Пожалуйста, принеси детям Вагнера что-нибудь для перекуса от моего имени.

Ужасно, мой дорогой верный друг, как быстро летят месяцы и как просыпаешься и спишь, хватая воздух, но ещё ужаснее думать, что с далёким товарищем происходит то же самое и что так мало можно помочь. Я очень хотел бы услышать от тебя, что ты здоров и что твой роман близится к концу. Мне, кстати, в этом году кажется, будто я должен запретить себе любое недовольство, ибо в конечном счёте это всё же большая милость и предпочтение со стороны богини τύχη — жить именно в эпоху Байройтских лет; чувство благодарности за это не должно покидать меня! Но ты знаешь печально-человеческий смысл такого «должно».

Иногда я почти сомневаюсь, смогу ли я выдержать эти горячо и слишком долго ожидаемые праздники радости, у меня уже сейчас кружится голова от одной только мысли об этом; слишком много и слишком долго приходилось обходиться без этого и страдать. Нет, как только живёшь!

В Байройте снова возникла эта досадная необходимость, что Вагнер и его жена должны отправиться в концертные турне в Вену и Пешт. Во время их отсутствия моя сестра по просьбе госпожи Вагнер будет управлять байройтским хозяйством, вероятно, она уже там. Я очень счастлив от этого большого знака доверия.

Моя третья «Несвоевременная» тем временем была очень красиво переведена на французский язык госпожой Баумгартнер-Кёхлин.

Теперь мы ищем издателя в Париже.

Адольф Баумгартнер снова прислал мне толстую красную тетрадь, четвертую; он разработал её как гусар в Бонне. Это мой любимый сын, в котором я нахожу удовольствие. Он тоже приедет в Байройт.

Герсдорф заявил о своём прибытии в начале следующего месяца. Добрый, превосходнейший! Мы искренне радуемся этому.

На Рождество было много встреч с Кругом и Пиндером. Говорю тебе: у нас вечная молодость в теле, по сравнению с этими тридцатилетними стариками.

Ромундт теперь твёрдо решил покинуть университет с Пасхи, но, к сожалению, его нельзя подвинуть ни на шаг вперёд.

Он вызывает у нас настоящую тревогу своей упрямой фантастикой (ах, без фантазии!).

Овербек перебирает перед собой века церковной истории и сильно потеет от этой зимней рабочей нужды.

Я кое-что придумал.

Кстати, на Рождество гимн дружбе был великолепно доведён до цели. Для двух рук. В редчайшие часы я теперь работаю, раз в несколько недель по десять минут, над гимном одиночеству. Я хочу охватить его во всей его ужасающей красоте.

На лекциях по греческой литературе теперь закончена лирика, начинается драма. Я учусь при этом шаг за шагом. Я нахожу, что нашим греческим филологам не хватает одного: страстной любви к сильным и своеобразным чертам. И, к сожалению, у них есть одно, чего не хватает: ужасная склонность к апологии греков.

Спокойной ночи, дорогой друг.
Твой верный Фридерикус
Н.

Призрак дал о себе знать, прислав пакет лирически безумных стихов.

Но, уважаемая госпожа, об этом я не скажу ни слова.

Вместо этого я отправляю вам письмо фрейлейн фон Мейзенбуг, которое я обещал вам недавно. Я очень счастлив, если вы можете любить моих друзей; и выдающаяся и испытанная тяжёлой жизнью Мейзенбуг заслуживает любви, если любовь вообще можно заслужить — в чём я, по крайней мере, сомневаюсь.

В следующую субботу начинается наш карнавал; я почти вынужден уехать в этот день, так как ни за что не хочу присутствовать на празднике, на который меня пригласили на субботний вечер. Поэтому я хотел бы поехать в Люцерн и спрашиваю у вас, могу ли я, возможно, в виде исключения приехать в пятницу днём.

Хотя у меня есть час в педагогиуме, я хочу его уже перенести.

В письме к госпоже Вагнер, которое я написал вчера, я рассказал о переводе и также, издалека, выразил наше желание. Сегодня моя сестра переезжает в Байройт. Сегодня вечером я еще напишу в Рим, чтобы немного продвинуть дело с парижским издателем. Тем временем мне стала известна очень хорошая парижская издательская фирма, которая публикует немецкие произведения, переведенные на французский (например, работу Хубера о иезуитах): название — Sandoz und Fischbacher.

Если вы согласны, дорогая госпожа, что я приеду в пятницу, то не пишите, прошу вас. — Моя неделя была очень рабочей и утомительной. Желаю вам светлого открытого неба, сегодня оно было полно снежных туч; трудно оставаться веселым и мужественным.

Вашему сыну и моему другу Адольфу также будет написано сегодня вечером. Я с нетерпением жду этого.

С благодарностью преданный вам
Др Фридрих Ницше.

Дорогая подруга

сегодня у меня есть просьба или, по крайней мере, вопрос. Дело в том, что моя работа о Шопенгауэре, которая доставила вам столько трогательной и даже смущающей меня радости, была переведена на французский. В последние годы ко мне привязался молодой человек, Адольф Баумгартнер, и я, как надеюсь, воспитал в нём одного из наших — вы не поверите, какие у меня есть надежды. Его мать, Мари Баумгартнер-Кёхлин, — переводчица; она тоже всё больше приближается к нашим взглядам (кстати, она — благодарная читательница некоторых идеалистических мемуаров и вообще замечательная и опытная женщина, с доблестным немцем в качестве супруга и полная невероятной любви к своему Адольфу). Семья — эльзасская, госпожа Баумгартнер боролась в сонетах и сочинениях против аннексии. Теперь мы ищем парижского издателя и спрашиваем у вас, нельзя ли через господина Монода получить здесь помощь.

Перевод очень хороший и искусный, я проверил его с точки зрения мысли; у нас есть надежда, что госпожа Вагнер когда-нибудь прочитает его, прежде чем он отправится в типографию.

Название было бы «Артур Шопенгауэр».

Я должен думать, что для французов там должно быть кое-что, что заставит их прислушаться.

Если бы вы, уважаемая фрейлейн, захотели упомянуть об этом словом в письме к госпоже Ольге — как я был бы вам благодарен! —

Вы уже знаете, что с вчерашнего дня моя сестра находится в Байройте по особому желанию госпожи Вагнер, которая вскоре с Вагнером отправится в Вену и Пешт на концерты и на это время нуждалась в заместительнице. Моя сестра очень счастлива, что может здесь служить, но очень обеспокоена тем, сможет ли она действительно справиться. В общем, я думаю, это высшая школа для неё и прекрасная подготовка к Байройтским летним праздникам, гостями которых мы оба будем.Эти два года для меня священны — я не знаю, чем я заслужил, чтобы их пережить.

Я вынашиваю кое-что новое и всегда, прежде чем дойти до определённой точки, испытываю настоящий страх, как перед дурной магией и проклятием, наведённым враждебными силами. Пошлите мне своё благословение, я прошу вас об этом.

Отличное письмо от фрейлейн Матильды Майер из Майнца в ответ на «Шопенгауэра» я тоже хотел бы упомянуть. Зато синьора Гверрьери во Флоренции на этот раз недовольна, а от моего последнего сочинения даже стала почти «бунтаркой», как она сама говорит, находит всё слишком «полемичным» и сомневается во всём пути, по которому я иду. Да, что я знаю о своём «пути»! Я иду по нему, потому что иначе просто не смог бы вынести, и поэтому у меня нет оснований сомневаться в нём. В целом мне, собственно, живётся лучше, чем всем моим современникам, с тех пор как я на этом пути, над которым сияют два солнца — Вагнер и Шопенгауэр, и раскинулся целый греческий небосвод. —

Сохраните мне свою любовь и примите мои сердечнейшие пожелания вашего благополучия.

Ваш преданный и
верный
Фридрих Ницше.

Уважаемая госпожа

тем временем и моя пятница была занята. Таким образом, остаётся старый план, что я приду в субботу.

Я несколько дней болел и простудился. Сегодня всё ещё чувствую себя немного слабым. Надеюсь, Вам было лучше, чем мне.

С самыми дружескими
пожеланиями Ваш
благодарный и преданный
Фридрих Ницше.

Место у Монтеня! Я искал и искал! —

Уважаемый господин издатель,

чтобы хоть как-то отблагодарить за ваше любезное присылание revue critique, сообщаю вам, что «Шопенгауэр как воспитатель» тем временем переведен на французский язык и уже предприняты предварительные шаги для поиска парижского издателя. В свое время он сам свяжется с вами для согласования.

«Критика» скорее всего принадлежит перу французского официанта, нежели французского ученого.

Упомянутый перевод сделан очень умной эльзаской женщиной, госпожой Баумгартнер-Кёхлин.

Мне хотелось бы узнать, есть ли у вас хорошие перспективы продать эту третью «Несвоевременную».

В частном порядке мне много писали об этом.

К сожалению, этой зимой я очень занят работой, но надеюсь прислать вам что-нибудь в первой половине лета. Конечно, при условии, что вам это понравится.

Желаю вам всего доброго, уважаемый господин.

Ваш преданный
Др Фридрих Ницше

Господин профессор Овербек передает вам привет.

Я прилагаю письмо того редактора, чей адрес я вам еще должен.

Дорогой Мастер

Вы удивитесь мне, но, надеюсь, не будете сердиться, если сегодня я напишу не что иное, как просительное письмо. —

Баронесса Мольтке, свояченица генерала, просит через меня одну из Ваших фотографий, причем с Вашей подписью. Цель благая, благотворительная; простите же раз этот нескромный способ и нескромного посредника. —

Если возможно, этого больше не повторится, как говорят маленькие дети. Я прилагаю письмо госпожи фон Мольтке.

Сейчас я бегу от базельского барабанного шума; не дольше 4 часов я выдержал, затем сломя голову уехал и теперь нахожусь в Люцерне, в глубоком снегу и метели.

Трудная зима! Но меня не может коснуться ничего дурного, потому что я верю в то, что принесет лето.

С самыми искренними приветствиями
Ваш преданный Фридрих Ницше.

Только что замечаю, что не могу приложить письмо, потому что не взял его с собой; в спешке я сунул что-то не то, письмо редактора берлинской «демократической газеты», который рекомендует себя как «безобидного, но с лучшими намерениями союзника».

— Фрау фон Мольтке живёт со своими двумя дочерьми у фельдмаршала, который сам без семьи и относится к детям своего брата как к своим собственным. — Женщина, с которой я познакомился в Лугано, очень доверяет мне; я был бы очень рад и в этом случае не оправдать её доверия. — Вокруг меня царит великолепное спокойствие.

Не правда ли, моя дорогая Лизбет, это действительно довольно забавно, когда я пишу тебе в Байройт? Но это, кажется, очень хорошее решение. Расскажи мне подробно, как у тебя дела и что ты переживаешь. Передай приветы декану, бургомистру, господину Кэф<ф>ерлейну, Фойстелям; а затем устрой детям милую шутку от моего имени, мне нелегко придумать что-то умное. Кстати: раздобыл бы ты мне счёт от столяра за стул Пиндера; я давно должен был этим заняться. — Вчера я написал госпоже фон Мольтке и отправил фотографию (за которую очень благодарен). Сегодня в полдень я обедаю у фрейлейн Кестнер; она спрашивала, не приехала ли ты уже сюда.

Впрочем, я теперь намерен не принимать вечерние общества, они обычно плохо на меня действуют.

Моя поездка в Люцерн прошла хорошо; я пробыл 2 дня в отеле Готтард и писал и размышлял. Перевод моего третьего размышления готов, посвящение мне в виде красивого письма открывает его. — Не хотел бы ты, возможно, приехать из Байройта в Базель? — Разве ты не рад, как удачно летние каникулы совпадают с байройтскими репетициями и празднествами? Для меня это чистое чудо. — Старый Герлах, говорят, теперь будет пенсионирован; меня попросили взять на себя 4 его часа на летний семестр. Боюсь, это будет тяжёлый семестр.

Хорошенькая Бахофен из белой виллы, говорят, обручилась с сыном голубого дома. — Фрл фон Мейзенбуг снова написала один из своих прекрасных трогательных писем. — Шмейцнер предложил разобраться с французским издателем. — Овербек всё ещё в ужасной рабочей нужде. Он передаёт красивый привет и скоро напишет госпоже В<агнер>. — От Роде я ничего не слышу. — Как у тебя дела с детьми? Правда, с доброй Лулу легко ладить. Что делает парень Зигфрид? Короче, скоро расскажи что-нибудь

Твоему брату.

У меня снова прекрасная история о злом американском мальчишке. —

Уважаемая госпожа

вот записка снова возвращается — нет, сколько хлопот вам доставляет эта работа! И как мало я способен облегчить её для вас! Я сожалею об этом достаточно часто, и сегодня снова, когда пришла записка. —

С языковыми предложениями я почти всегда согласен, несколько слов, вставленных мной, рекомендую на ваше рассмотрение. Только дьявола мы должны обязательно изгнать; как только мы говорим diabolique, в мыслях появляется оттенок, в котором я не узнаю своё бедное „dämonisch“. Ведь существуют добрые демоны, и Фауст был одержим одним из них. — Не хотите ли вы спросить об этом месте у Адольфа? Я бы хотел, лишь чтобы вы простили моё упорное сопротивление. — Пока других новостей нет. —

В спешке. С сердечными приветствиями вашего

преданного Ф. Ницше

Как я был бы рад, дорогой друг, услышать, пусть даже в одном слове, что у тебя всё хорошо. Недавно я попал в беспокойство из-за сна — если это был сон. Даже из Байройта просили меня сообщить о тебе, ты едва ли знаешь и знаешь это достаточно ясно, как сердечно и тепло там о тебе помнят и как беспокоятся. Сейчас моя сестра в Байройте и останется там на несколько недель. Я также сразу передаю приглашение от фрау Вагнер, чтобы ты как можно скорее и несколько настойчиво обратился к бургомистру Байройта, чтобы получить там жильё этим летом; будет трудно найти жильё для всех гостей, и бургомистру нужно хорошенько надавить, потому что вопрос с жильём всё ещё в плачевном состоянии. Ты ведь не хочешь просить «скромное жильё». Моя сестра пытается найти что-то для себя и для меня, но пока безуспешно.

Семестр подходит к концу, ещё три недели в университете, ещё пять в педагогиуме. Здесь всё в большом волнении, потому что новая конституция города Базеля сейчас обсуждается в большом совете, все партии в раздражении, весной народ примет решение.

(Сегодня моё высказывание о государственной всемогуществе из № 3 было использовано для политической борьбы; это доставило мне удовольствие) Наше педагогическое училище теряет с Пасхи старого Герлаха, который, наконец, уходит на пенсию; но что будет дальше, кто бы мог угадать? У меня спросили, не хочу ли я взять на себя 4 часа латыни в старшем классе на следующий семестр, я сказал Нет, из-за своих глаз.

В целом я чувствую себя хорошо и правильно: мне кажется, что я становлюсь властелином крепости, настолько укреплённой и внутренне независимой становится постепенно моя манера жить.

К Пасхе должен быть готов № 4. Что французский перевод № 3 завершён и снабжён посвящением в виде письма ко мне, я тебе уже рассказывал?

Gersdorff приезжает 12 марта на некоторое время сюда, это ты тоже знаешь. —

Теперь же что-то, чего ты ещё не знаешь и что ты, как самый доверенный и сочувствующий друг, имеешь право знать. У нас — Овербека и меня — тоже есть домашняя болезнь, домашнее привидение: не упади со стула, когда услышишь, что Ромундт планирует перейти в католическую церковь и хочет стать католическим священником в Германии. Это выявилось только недавно, но, как мы с ужасом узнали позже, эта мысль уже несколько лет, только сейчас она так близка к зрелости, как никогда. — Я немного внутренне ранен этим и порой воспринимаю это как самое худшее, что могли мне сделать.

Конечно, Ромундт не имеет злого умысла, он просто до сих пор не думал ни о чём, кроме себя, и этот проклятый акцент на «спасе собственной души» делает его совершенно глухим ко всему остальному, включая дружбу. Мне и Овербеку стало постепенно непонятно, что Р. на самом деле не имеет с нами ничего общего и раздражается или скучает от всего, что нас вдохновляло и захватывало; особенно у него есть такая манера мрачного молчания, которая давно не предвещала ничего хорошего. Наконец, дошло до признаний, и теперь, почти каждые три дня, доходят до священнических взрывов.

— Самый бедный находится в отчаянном положении и больше не восприимчив к утешению, то есть он так увлечён тупыми намерениями, что кажется нам блуждающей волею. — Наш добрый чистый протестантский воздух! Я никогда ещё не чувствовал так сильно свою глубочайшую зависимость от духа Лютера, как сейчас, и этот несчастный хочет отвернуться от всех этих освобождающих гениев? Я спрашиваю себя, в своём ли он уме и не следует ли лечить его холодными ваннами: так непостижимо для меня, что рядом со мной, после восьмилетнего доверительного общения, возникает это привидение. И в конце концов я тот, на ком остаётся пятно этой конверсии.

Боже мой, я говорю это не из эгоистической заботы; но и я верю, что представляю нечто священное, и мне глубоко стыдно, когда я сталкиваюсь с подозрением, что я имею что-то общее с этой глубоко ненавистной мне католической сущностью. — Разбери эту чудовищную историю в соответствии с нашей дружбой и скажи мне несколько утешительных слов. Я как раз ранен в вопросе дружбы и ненавижу неискреннюю, крадущуюся сущность многих дружб больше, чем когда-либо, и должен буду быть осторожнее. — Р. сам, без сомнения, будет чувствовать себя хорошо в каком-нибудь конвенткле, но среди нас он, как мне теперь кажется, страдает постоянно. Ах, дорогой друг! Герсдорф прав, когда часто говорит: «нет ничего безумнее, чем в мире». С печалью

Твой друг Фридрих Н., одновременно и от имени
Овербека. —

Сожги письмо, если сочтёшь нужным.

Моя дорогая Лизбет, я спешу отправить тебе деньги, одновременно выражая свою глубокую благодарность за то, что ты оплатила счёт столяра-мастера; скажи, пожалуйста, госпоже В<агнер>, что это уже улажено, я всегда боюсь, что такие вещи могут быть снова включены в счёт Вагнера. — Я отправляю тебе бумажные деньги, потому что не хотел, чтобы ты получала деньги через почтовый перевод; в Feustels тебе сразу же обменяют эти бумажные деньги на наличные. (Кстати, за шёлк мне пришлось заплатить 60 франков, квитанция у меня есть; госпоже Фишер только 50 франков.) Большую радость доставил мне твой длинный и прекрасный письмо, я очень его ждал. Не правда ли, это высшая школа для тебя, всё это пребывание в Байройте? С этой мыслью можно уже многое пережить.

И в любом случае ты когда-нибудь вспомнишь это время с большой радостью. Из газет я узнал о венском концерте. Мы, бедные, что жили так долго вдали от этой музыки! — Сегодня днём я был у Адольфа Фишера, совсем один. Вечерние приглашения я теперь отказываюсь принимать одно за другим, я хочу избавиться от них совсем, так как они редко идут мне на пользу. Завтра сюда приезжает Герсдорф на 14 дней, радость велика. — Фукс написал из Хиршберга в Силезии, довольно довольный и смелый. Также от Роде поступают хорошие новости. Самое прекрасное всегда читаешь в письмах фрейлейн фон Мейзенбуг.

— Наше летнее жилье в Байройте мне очень нравится, я его знаю и уже был с Герсдорфом, Кругом и Роде в «Салоне», чтобы там заниматься музыкой.

Приветствуй добрых детей и обязательно соверши поездку на Fantaisie, я буду думать о вас. Ты уже видел театр? Фотографии доставили мне огромное удовольствие, большое спасибо за них! Твои сообщения о байройтцах я хорошо понимаю, я и не утверждал, что это «энтузиастический город». Но ты же замечаешь, что это город, где мы все правим, и даже если мы правим только сплетнями: это значит, там можно жить примерно так, как хочется и как получается, люди подчиняются.— Здесь кипит работа, и летом будет ещё более напряжённо. Я жажду лета. Я не хочу уезжать на Пасху, во-первых, чтобы сэкономить (в пользу летнего отпуска), во-вторых, потому что хочу закончить свою № 4. № 3 готова в переводе и переписана, у нас, между нами, была большая надежда и желание, чтобы фрау В<агнер> когда-нибудь прочитала её; ты думаешь, это возможно? И скоро? — Переписанный текст прекрасно разборчив, как напечатанный. —

Пожалуйста, напиши мне скоро и подробно, ты доставишь мне большую радость. И поверь, мне здесь и там нужна немного радости. Сегодня светит солнце, я думаю, вы едете в Фантази.

Твой любящий брат Ф.

Уважаемая госпожа

мой друг Герсдорф прочитал более половины Вашего перевода, мы много говорили о Вас, и я верю, что Вы должны были бы обрадоваться тому, как мы о Вас думали.

Теперь я спрашиваю, не хотели бы Вы сейчас вставить недостающие места — ох, какие злые места! — тогда мы сможем отправить тетрадь Шмейтцнеру в следующую субботу — ибо для нас, друзей, несомненно, что Вы почтите своим визитом нашу жалкую хижину (говоря по-китайски вежливо); заранее благодарим Вас за это. — И за сколько всего нам следовало бы Вас благодарить! Например, за Ромунда.

Более всего Ваш преданный
сердечно приветствующий
Фридрих Ницше.

Моя дорогая добрая мать, это последние недели зимнего полугодия, когда всё всегда сходится вместе, особенно на этот раз, когда мне срочно нужно завершить два больших новых курса лекций. Короче, я хотел бы попросить тебя не удивляться, что я пишу мало писем. Ведь я уже несколько недель принципиально отказываюсь от вечерних приглашений и, возможно, два-четыре раза в неделю вынужден писать письма с отказом — это единственный вид писем, которые я ещё поддерживаю. Сейчас Герсдорф снова со мной, мы работаем в двух соседних комнатах; он снова помогает мне, старый верный товарищ!

Послеполуденные часы субботы я в большинстве случаев с Нового года провожу в Лёррахе, у госпожи Баумгартнер-Кёхлин, чтобы отредактировать ваш перевод моего последнего сочинения, которое вскоре выйдет у парижского издателя. В дни карнавала я был в Люцерне, чтобы избежать барабанного шума из Базеля, и нашёл там глубокий снег и великолепную тишину, мне было на душе, как при большой генеральной паузе в шумной музыке, можно было услышать настоящую тишину. У меня там было время, чтобы кое-что обдумать; к Пасхе я надеюсь закончить свою Четвёртую Несвоевременную Рассмотрение.

Один местный патриций одарил меня, имея в виду несколько слов из моего предыдущего сочинения, подлинным Альбрехтом Дюрером: это лист — знаменитый и совершенно бесценный под названием «Рыцарь, Смерть и Дьявол». Видишь, какие прекрасные вещи иногда забредают в убогий домик твоего сына? Я думаю, так выражаются китайцы. —

У нас здесь большие конституционные споры; старая форма правления будет похоронена через пару месяцев, появляются новые люди, и многое, вероятно, изменится.

О нашей Лизбет я всегда получал хорошие новости, она сейчас в своей старшей школе.

Надеюсь, твоя рука снова в порядке. Я искренне благодарю тебя за твое письмо и шлю тебе и дорогим родственникам самые дружеские приветы.

Твой Фриц.

Уважаемый господин

Вы видите, я пользуюсь Вашим любезным предложением позаботиться о французском издателе: одновременно с этим письмом и, возможно, даже раньше этого письма в Ваших руках будет готовая к печати рукопись, которая теперь может отправиться во Францию и, как я надеюсь, найдет достойное пристанище у парижского издателя.

Что касается условий, которые ставит переводчица, Вы не должны ожидать никаких затруднений: она желает хорошего и достойного оформления и бесплатных экземпляров, 20 для себя и 20 для оригинального автора. Если Вы найдете эти цифры несколько преувеличенными, Вы можете немного их уменьшить.

В общем, у вас свободные, даже самые свободные руки, глубокоуважаемый господин; если вы считаете, что есть основания требовать гонорар для переводчицы, то требуйте, если не считаете, то не требуйте. Перевод хороший и очень искусный, вы в этом убедитесь. Сама госпожа Баумгартнер — эльзаска, но как дочь настоящей француженки и благодаря многолетней литературной практике, а также благодаря выдающемуся таланту к языку и форме, она — переводчик, каким я только и мог желать.

Теперь желаю вам удачи и, если получится, скорого успеха. — Вы, вероятно, сообщите мне об этом при случае.—

Если бы я только точно знал, уважаемый господин издатель, какие права я ещё должен вам предоставить, ведь я так готов предоставить вам очень много прав? Но моё незнание здесь велико.

Вам достаточно привилегии на второе издание? Или вы хотите исключительное издательское право для внутреннего и внешнего рынка? Пожалуйста, напишите мне: „во-первых, я хочу это, во-вторых, это, в-третьих, это“ и избавьте меня от неловкости, когда приходится предоставлять права, не зная, где я прав, а где нет.

С уважением
Ваш преданный
Др Фридрих Ницше

Адрес переводчицы, которой в любом случае следовало бы поручить корректуру, следующий:

Госпожа Баумгартнер-Кёхлин

в Лёррахе

Великое герцогство Баден.

Уважаемая госпожа

Герсдорф и я хотели в следующую субботу совершить прогулку в Лёррах и зайти к Вам. Мы всё ещё хотим это сделать; в случае, если погода, что маловероятно, будет плохой, мы приедем на поезде. —

Передайте Вашему сыну сердечный привет от нас всех; возможно, он скоро попробует переступить наш порог, хотя бы для того, чтобы убедиться, что мы свободные и не слишком ограниченные люди и воспринимаем несчастье как то, что заслуживает сострадания. Кстати, мы знали о визите к зубному врачу. —

В воскресенье утром моё письмо Шмейцнеру было отправлено. Возможно, в субботу я уже принесу Вам какой-нибудь ответ.

Мы рады мысли, что Вы сможете вскоре повторить свой визит в пещеру Баумана.

Преданный Вам Ф. Ницше.

Уважаемая подруга

вот посылаю Вам целый пучок писем: хотел бы этим немного вернуть той радости, которую испытываю при каждом Вашем любящем письме!

В этой комнате часто говорили о Вас, как всегда, когда верный Герсдорф и я обмениваемся мыслями о наших истинных друзьях; и также Вы приобрели в госпоже Баумгартнер искренне почитающую подругу; что Вам когда-нибудь, возможно скоро, будет засвидетельствовано письмом. — Тем временем мой издатель Шмейцнер попросил разрешения позаботиться о парижском издателе; на что я тем охотнее дал своё согласие, что таким образом не доставляю хлопот господину Моноду, по крайней мере, пока.

Если Шмейцнеру не повезёт, то я с благодарностью приму посредничество г-на М<онод>.

Сейчас несколько дней каникул, и они мне нужны. Герсдорф уже больше 14 дней со мной. Работа ведётся над № 4.

С Нового года, между прочим, также завершено новое большое музыкальное произведение — гимн одиночеству, чью жуткую красоту я прославлял из полного благодарного сердца. — О гимне дружбе я вам рассказывал. —

Тут мне пришло в голову, что я должен что-то сказать об Эдуарде; но сегодня я останусь должен. Долго, долго произведение не попадалось мне на глаза, и я не думал об Эдуарде.

Если вы хотите удовлетвориться чем-то совершенно незрелым, я бы назвал это своим мнением. Только в луче любви Оттилии Эдуард выглядит так, как он должен был бы всегда выглядеть. Но Гёте изобразил его, как он изображает всех, кто похож на него или равен ему, и как он изображает себя: немного более банальным и поверхностным, чем он есть; как любил Гёте, по собственным признаниям, всегда представлять себя немного ниже, одеваться хуже, выбирать более скромные слова. Этой прихоти Гёте должен был расплатиться родственный Гёте Эдуард.

Но, как сказано, любовь Оттилии показывает нам, кто он такой, или позволяет нам догадаться; что именно она должна была любить, придумал Гёте для прославления таких натур, которые глубже, чем кажутся, и глубина которых раскрывается только провидческим взглядом родственной любви. —

Но как сказано и обещано: я еще раз прочту это произведение и тогда напишу вам.

Один местный патриций подарил мне значительный подарок — подлинный лист Дюрера; редко я получаю удовольствие от изобразительного искусства, но эта картина «Рыцарь, Смерть и Дьявол» близка мне, я даже не могу сказать, насколько.

В "Рождении трагедии" я сравнил Шопенгауэра с этим рыцарем; и ради этого сравнения я получил это изображение.

Такого добра я испытываю. Я хотел бы, чтобы мог ежедневно делать что-то хорошее для других людей. Этой осенью я решил начинать каждое утро с вопроса: Нет ли кого-то, кому ты сегодня мог бы сделать что-то хорошее? Иногда удается что-то найти. Моими сочинениями я причиняю столько огорчения многим людям, что не могу не пытаться как-то это исправить.

А теперь, дорогая подруга, пусть письмо продолжается, иначе Эвхенский письменный поток опоздает.

Моя сестра счастлива и полезна в Байройте, в своего рода высшей школе. Возвращение Вагнера она отметила небольшим представлением, на котором хорошие дети очень мило рассказали свои стишки — Зигфридхен сказал моей сестре: "Я люблю тебя больше, чем себя".

Пока что я получал только хорошие новости: но не знаю, могу ли я назвать хорошей новостью то, что Вагнер после Пасхи хочет дать концерты в Мюнхене и Берлине.

Желаю вам всего наилучшего и вашей любви

остаюсь преданным
Ваш
Фридрих Ницше

Моя дорогая Лизбет, я думаю, что моё письмо как раз достигнет тебя в Байройте; я должен был написать раньше, ибо я был тебе очень благодарен за подробные сообщения. И сколько же ты мне расскажешь, когда мы снова увидимся! У меня свалился камень с сердца, узнав, что В<агнер>ы вернулись здоровыми и довольными; правда ли, что ещё в Мюнхене и Берлине должны состояться концерты? Мне печально, даже почти возмутительно это слышать, ибо я знаю из мангеймских воспоминаний, что значит концерт для Вагнера. В музыкальной газете я читал о венском концерте, к сожалению, как отчёт некоего доктора.Шлем, под которым нет головы, как говорит Фукс.

Лето для меня складывается странно; значит, ты не приедешь. Овербек в начале мая едет в Карлсбад по медицинскому предписанию и отсутствует весь семестр. Ромундт тоже полностью исчезает, уже в апреле. Все вечерние приглашения я упорно отклонял, даже на балы (а именно, Бэтели Буркхардт обручилась с одним страсбургцем, поэтому устраиваются балы), и я вообще хочу навсегда отказаться от всей вечерней общественной жизни. Так что лето действительно странное.

Зато последние три недели у меня был визит верного Герсдорфа, мы живём вместе очень хорошо, весело и серьёзно.Сегодня днём, неожиданно объявленный, приезжает гусар Адольф Баумгартнер.

Моим глазам, после тяжёлого зимнего семестра, необходимо отдохнуть, они иногда снова болят. С желудком тоже опять не всё в порядке. Каникул сейчас почти нет. Впрочем, всё будет хорошо.

Фрейлейн фон Мейзенбуг я приложил письмо от Герсдорфа и одно от себя, она получает сразу много. Письмо пришлось франкировать втрое. Это напоминает мне, что с твоими байрейтскими письмами я всегда ужасно доплачиваю (три крейцера не равны грошу)

Как я хотел бы снова с тобой поговорить.Матери я написал.

«Рыцарь, Смерть и Дьявол» Дюрера, подарок от Адольфа Фишера, прибыл ко мне. Я однажды был у них на обед, совсем один, это было очень мило, мне даже после стола сварили чай. Это добрые, но фанатично набожные люди, Адольф теперь публично молится в клубе. Если бы они только не лопнули однажды от благочестия!

Благодарю милейших детей за тост за дядю Ницше, я глупо обрадовался.

И теперь прощай, здесь сегодня все ходят в чёрных штанах, только не погода; которая ясна и здорова.

Передай Вагнерам сердечные приветы, мы почти всегда говорим о них — если только не говорим о Каспаре Хаузере; ибо и эта тема снова в огне.

Пиши и сообщай всегда хорошее
Твой брат.

Уважаемая госпожа

Прекрасное письмо из Лёрраха помогло завершить воскресенье хорошим образом; в последнее время я был и остаюсь очень восприимчив к страданиям и поэтому буду еще благодарнее за радости. Весь этот „подкопный“ (знаете ли вы это слово?) характер жизни становится мне так ясен в определенные времена года, что я совсем не перестаю чувствовать себя плохо. В субботу я должен уехать на несколько дней, чтобы совершить одиночные пешие прогулки.

В тот же день вечером Ромундт уезжает из Базеля; он хотел бы еще раз увидеться с вами и поэтому в пятницу днем попробует застать вас дома.

Неужели вас уже в следующую неделю увезут в Карлсруэ?

—

Место из Монтеня вызвало некоторое замешательство: а именно: немецкий перевод звучит совсем иначе, чем я привёл это место в «Шопенгауэре»; неправилен он тоже, как и моё толкование, только неправилен совсем по-другому.

Теперь я рекомендую в французском издании обработать это так: мы убираем слова на стр. 17 «что он говорит о Плутархе» и вводим мысль «Едва я бросил взгляд и т.д.» так, чтобы она исходила от м е н я: что, в сущности, и правильно, ибо Монтень, во всяком случае, говорит нечто иное, и его слова здесь как раз не вписываются в тон моего места.

Большое спасибо открывшей мою ошибку; дело в том, что с моим французским плохо, и прежде чем идеализировать Монтеня, я должен хотя бы правильно его понимать.

С сердечными пожеланиями всегда
Ваш
Д-р Ф. Ницше.

Также мы опускаем «ногу» и довольствуемся «крылом».

Наконец, дорогой друг, приходит известие, наконец! Но ты не сердишься. Как хорошо мы ладим друг с другом, это так удивительно, что при каждом воспоминании я прихожу в восторг и благодарность. Я действительно верю, что мы не можем друг на друга сердиться; мы привыкли к самой прекрасной доверительности друг к другу, так что все крадущееся, угрюмое, обидчивое изгнано из нашего общения, а это значит, что именно крысы, которые обычно грызут лучшие дружбы.

Сегодня я пишу ужасно, мое перо вдохновляет меня на идею кляксы и мазни.

Сердечная благодарность за письмо и посылку, но прежде всего за твой визит; я пережил те недели как в очень приятном сне; затем снова началась римская чудо- и крысиная экономика, терпение было потеряно, бурные вечера до часа ночи стали правилом; книготорговое намерение исчезло после трехнедельного обсуждения во все ветра, потому что я должен был официально открыть Римлянам кредит в моем воображении, потому что он не может представить себе ничего грядущего и возможного.

Овербек и я думали больше о том, что ему нужно, чем он сам; каждую минуту он снова впадал в беззаботность; его совершенно нерешительная сущность проявилась почти комично в день отъезда, когда за несколько часов до отъезда он не хотел уезжать; причин не было, и мы настояли на том, чтобы он уехал вечером; все происходило страстно и грустно, и он знал и повторял снова и снова, что теперь все хорошее и лучшее, что он пережил, закончилось; он, много плача, просил прощения и не знал, как справиться со своей печалью.

Особенный ужас принес мне последний момент; кондукторы закрыли вагоны, и Ромундт, чтобы еще что-то нам сказать, хотел опустить стеклянные окна купе, они сопротивлялись, он упорно пытался и, пока мучился, пытаясь нам что-то объяснить — безуспешно: — поезд медленно тронулся, и мы могли только подавать знаки. Ужасающая символика всей сцены так же, как и Овербеку (как он позже признался), тяжело легла на душу, это было почти невыносимо. Впрочем, на следующий день я пролежал в постели с тридцатичасовой головной болью и сильной рвотой желчью.

Ромундт, значит, хочет стать гимназиальным учителем, я знал, что согласно единственному закону, который им правит, закону тяжести, так и должно быть.

Я думал, он перенял что-то от твоей энергии в деле трудного и нового. —

Мне от всего этого не очень хорошо; отвратительно долгое зимнее полугодие еще не закончилось! Только в следующий четверг я получу немного свободы.

Моя работа почти не сдвинулась с места. Но я снова за нее взялся и намерен как следует использовать свободные дни.

Моя сестра с Пасхи снова дома.

Представь себе, что в Байройте не менее 7 человек (три взрослых и четыре ребёнка) должны были покинуть дом Вагнера: вся берлинская родня! Только баварцы вели себя прилично. Для всех этих людей нужно нанять всего одного человека, нового слугу: ведь с тех пор фрау В сама с утра до вечера занимается домашним хозяйством.

Концерты в Берлине и т.д. предстоят, ты это знаешь. «Гибель богов» выходит 1 мая в фортепианном изложении. Но и это не новость.

Как обстоят дела с любовными делами? Иногда судьбе нужно дать пинка.

Прощай, мой сердечно любимый друг. Овербек и фрау Баумгартнер шлют тебе самые тёплые приветы. В субботу мы были вместе с господином Куком, другом Прудона; это было безумно. Кстати, он сын знатного австрийца и испанки с Балеарских островов. Много таинственного.

Моя дорогая Лизбет, мне кажется, что я давно не писал и не проявлял благодарности за прекрасное последнее письмо, которого я так ждал. Не из-за денег, хотя они и были мне приятны, а потому, что я наконец хотел узнать, благополучно ли закончилась байрейтская экспедиция. Пожалуйста, закажи мне у Хаверкампа очень изысканный полный костюм, включая летнее пальто. Мне всего немного не хватает; лучше всего было бы, если бы ты привезла его сама в Базель — прости за объединение двух таких разных интересов, братского и портновского. А именно: я очень странно, но твердо рассчитываю, что ты приедешь, хотя бы с помощью кругового билета, и приедешь скоро.

Лето становится слишком однообразным; представь, что я уже совсем один: Ромундт уехал 10 дней назад, а Овербек вчера уехал в Цюрих. В честь моего одиночества фрау Бауманн принесла мне на ужин сельдь, настоящего дедушку сельди, настолько старого и несовременного. В остальном я все еще не закончил свою зимнюю половину, потому что еще есть экзамены, и только что я закончил проверять 20 тетрадей. Радостей каникул нет, потому что каникул еще не было; разве что я принял семь турецких бань, но это тоже не делает счастливым каждого. Прощание с Ромундтом и то, что ему предшествовало, было горьким куском жизни и работы; утешение в том, что Герсдорф, верный, снова бросил якорь здесь на три недели.

Теперь он давно уехал, и Адольф Баумгартнер, который приехал на Пасху, как совершенно тщеславный гусар и ужасный франт: ну, он молод, а мы старые и лохматые, как та селёдка. Это наводит меня на мою № 4; над ней я снова работаю, черт меня поблагодарит. И при этом летнее полугодие снова так близко, что и это уже требует своих прав. Работа, только работа! Тут мне приходит в голову ora et labora, ты уже слышал, что базельские благочестивые недавно под руководством нескольких американских мошенников целую неделю молились и не работали — и пели песни, английские, настоящие свиные и матросские танцевальные песенки, с 7 утра до ½10 вечера; теперь в результате здесь разразился черт, священники проповедуют против этого обмана.

Мне стало противнее базельское общество с тех пор, как оно терпит эту уличную христианскую попсу. Я больше не навещаю никого. Вспоминаю, что недавно всё же сделал один визит, из любопытства, к госпоже Хиндерманн. О исчезновении доброго плосколобого Хайнце я очень рад, это было невыносимо в долгосрочной перспективе. Ну, в общем, вся эта немецкая профессорская шайка. Но Хайнце — всё же удивительно ничтожный экземпляр этой самой по себе не очень обаятельной и содержательной расы.

Я жду тебя для долгого байрейтского разговора и, как сказал, скоро. Первого мая выходит фортепианная партитура «Гибели богов».

Как поживает наша добрая мать? И хотите ли вы оба вместе улететь из наумбургского гнезда?

Что бы я отдал за то, чтобы я —

короче, приветствует тебя
сердечно твой брат
Фридерикус
Интемпестивус.

Уважаемая госпожа

так как я немного путешествовал, я получил печальное известие, по поводу которого пишу Вам сегодня, довольно поздно. Я хочу только сказать, как и я чувствую себя обобранным и как мне трудно привыкнуть к этому чувству потери. Мне кажется, что Наумбург в моем представлении меняется, когда я вынужден убрать из него образ почившего, я вижу непостижимую пустоту, и за многие добрые и благодарные чувства, с которыми я привык думать о доме Пиндеров, я должен был обменять их на внезапную и, безусловно, долгую боль.

Вы, безусловно, высокоуважаемая госпожа, примите выражение моей скорби доброжелательно и на мгновение вспомните времена, когда Вильгельм и я были мальчиками и когда нас вместе во всем нашем мышлении и желаниях вели словом, советом и примером того же человека, чью потерю я теперь так болезненно оплакиваю с Вами.

Остаюсь всегда преданный Вам и Вашим близким

Др Фридрих Ницше
в Базеле.

Моя дорогая добрая мать и сестра,

так как мне было нехорошо и я чувствовал себя плохо и разбитым, и даже дважды должен был лежать в постели, то я, наконец, помог себе и поехал на неделю в Берн, чтобы там прогуляться. Вчера я вернулся вполне отдохнувшим и сегодня начал летний семестр с одного часа. В Берне я жил в отеле Victoria на Шенцли, был единственным гостем отеля и имел самую красивую комнату с балконом на первом этаже. При этом меня очень хорошо и недорого обслуживали, и я мог дать волю своей страсти к одиночеству и одиночным прогулкам; поэтому каждый день я гулял по прекрасным окрестностям Берна по 8 часов и размышлял.

— Возвращаясь, я нахожу теперь ваши письма и печальное известие о смерти доброго советника Пиндера. Я написал сегодня госпоже советнице. Мне очень жаль. — Овербек покидает меня в следующий понедельник, чтобы начать своё лечение в Карлсбаде. С осени господин Адольф Баумгартнер, мой ученик и друг, переезжает в наш дом, а именно в комнату Ромунда.

Что касается цвета сюртука, то я думаю, чёрный был бы лучшим для такого учёного ночного сторожа, каким я теперь являюсь. —

Наши письма пересеклись, мне жаль, что я вызвал у вас беспокойство. —

О Байройте я ничего не знаю. Но фортепианное переложение «Гибели богов» появилось в книжных магазинах, я уже заглянул в него.Это небо на земле.

Я хочу в эти дни написать фрау Вагнер. Не так ли, к 22 мая, ко дню рождения Вагнера, ты тоже напишешь, дорогая Лизбет?

Зачем мне посылать экземпляр Лихтенштейну? Если он придает этому значение, чтобы получить его именно от меня, хорошо, пусть будет так, но не очень охотно. Перед этими людьми всегда кажется, будто ты чего-то от них хочешь; это так отвратительно, особенно для меня, швейцарца.

В прошлое воскресенье, восемь дней назад, я с Овербеком обедал у Турнейзена. Я навещал, в том числе и фрау Фюрстенбергер, чтобы поблагодарить за приглашение на бал.

Теперь я приступаю к № 4, я желаю себе немного развлечения и хорошей погоды.

Живите хорошо и оставайтесь любящими
Ваш старый
Фриц.

Большое спасибо за могилу Шопенгауэра, моя дорогая мать.

Ответ на № 3 впереди, дорогой друг!

Я сегодня говорил с Миасковским и нашел его в этом деле совсем не отказывающимся; он тщательно обдумывает это и, я думаю, понимаю, почему это кажется ему в основе своей очень полезным. Он очень хочет вернуться в «Империю» и также очень хочет иметь много учеников, так как он страстный учитель, во-вторых, у него здесь не так много дохода, а жизнь дорогая (я имею в виду, что у него 4000—4500 франков). Наконец, у него есть особый интерес к сельскохозяйственным вопросам своей дисциплины и поэтому он считает, что его место на академии, такой как в Хоэнхайме.

Теперь он желает получить более подробную информацию в письме директора: о лекциях, которые от него требуются, о количестве учеников, является ли предмет обязательным, о количестве часов в неделю, о зарплате и возможных дополнительных выплатах, о жилье и его размерах и так далее. Возможно, он готов посетить Хохенхайм на Пасху; в любом случае прошу доктора фон Рау как можно скорее обратиться к М. с письмом. Предварительный этап дела завершён вполне успешно. Кстати: между нами. М. добровольно пообещал мне ни в коем случае не использовать это дело здесь, например, для повышения зарплаты. Имеем дело с порядочным человеком. — Не так ли, вступление в должность осенью?

Возможно ли некоторое увеличение 1900 гульденов или нет? Да, как я уже сказал, остальное нас не касается, пусть заинтересованные стороны разберутся между собой.

Кстати, дорогой друг, это здорово, что ты теперь ещё и профессоров приглашаешь и что я должен таких людей переправлять в «Империю». У меня было много насмешливого смеха, когда я выполнял эту миссию.

Теперь о № 2, который я получил вместе с № 1. Дело в том, что я уезжал на 8 дней, потому что машина вообще не могла больше работать, и я, как и после отъезда Ромундта, должен был снова лечь в постель. Тогда я взял жалкие остатки своего отпуска и уехал.

В Берне я жил, единственным гостем, в прекрасном отеле Victoria на Шенцли и оттуда бродил по горам и лесам, всегда один, и много размышлял. Достаточно часто ты появлялся в моих мыслях, и во всех моих планах на будущее, которые всё больше склоняются к воспитательным целям, ты стал просто необходим. Также я много думал о вопросе мужчины и женщины и хотел бы теперь посоветовать тебе самую большую осторожность. Ужасно, как мужчины, связанные с низшим существом, деградируют, и порой мне кажется, что у нас есть более важные задачи, чем уделять внимание всей этой главе о браке.

Устно летом гораздо больше об этом, я сейчас набит доводами и соображениями.

Я хорошо почувствовал коварство в «По суше и морю»; этот мазила, кстати, даже не брал в руки Шопенгауэра, а только переписал места из предисловия к переводу Леопарди, которое сделал Брандес. В Westminster Review, я слышал, есть большая статья о моих первых трёх «Несвоевременных», она, говорят, довольно яростная. Но меня радует, что англичане меня читают. У Хиллебранда вышла книга: «Времена, народы и люди», там также напечатаны его статьи обо мне. С четвёртой «Несвоевременной» всё ещё плохо: хотя у меня примерно на 40 страниц больше таких заметок, как те, что ты собрал.

Но потока, литья и мужества всё ещё не хватает для целого. Тем временем я начал летнее полугодие, которое мне гораздо неприятнее из-за глаз, которые часто болят. Я встаю после 5 часов, это мне на пользу. Послезавтра Овербек уезжает; он шлёт тебе сердечный привет и с удовольствием сделает то, что ты пожелаешь, а также будет очень благодарен за открытку для госпожи фон Г<устедт>. Ромундт написал, но пока без должности. Также Роде, которому намекнули на приглашение в Дерпт, хотя он думает, что из этого ничего не выйдет. — Хайнце, черт возьми, уже снова отозван из Кёнигсберга и едет в Лейпциг осенью. В Наумбурге умер отец Пиндера; печально. Сын Пиндера ожидает ребёнка этим летом. —

В ежегоднике Швейцарского...

В альпийском клубе 1864 года я нашел описание путешествия на Пиц Мортерач; при открытии бутылки на вершине у Штейнмана выяснилось, что эта гора была покорена в третий раз «Эрнстом фон Герсдорфом из Берлина с проводниками Амбюэлем и Вальтером». В том же томе есть совершенно замечательная статья Рютимейера «Население Альп», чрезвычайно интересная: от того же ученого я рекомендую еще (возможно, обе работы подойдут для твоего отца в качестве подарка) «От моря до Альп», Берн, 1854. Издательство Дальп.

И на этом хватит. Мой добрый дорогой друг, я хотел бы, чтобы мы жили вместе, ведь мы уже проверили, как это хорошо получается. (С немногими людьми, даже с многими друзьями, это не получается!)

Я бросил несколько взглядов в бездны и синие морские пучины «Гибели богов», все еще тайно надеясь на что-то из Байройта.

Твой преданный
Фридрих Н.

Я еще не видел Буркхардта, скоро сообщу о Стюарте. Я думаю, это хорошо известное произведение.

Прочитай однажды «Аугсбургскую газету» о берлинском концерте В<агнера> (пятничный номер, вчера) «Один из величайших!» Как изменился тон!

Моя дорогая Лизбет, только что, немного раньше обычного, ко мне заходила племянница мадам Лаубшер, и я узнал к своей великой радости, что ты собираешься приехать в Базель в следующий четверг. Это стало для меня приятнейшим сюрпризом. Знаешь, на этот раз всё складывается особенно удачно: так как Овербек завтра утром уезжает, а Ромундт больше не живёт в доме, ты сможешь остановиться в моей квартире, а я поселюсь в комнатах Овербека. Пожалуйста, напиши мне ещё пару слов по этому поводу.

Всё остальное обсудим устно. Не так ли, ты привезёшь мою одежду?

Сердечнейшие приветы тебе и нашей дорогой матери.

Твой Фриц

Всё согласовано с фрау Бауманн, а также с Овербеком. Г-н Грумбах как раз уехал на несколько недель. Всё складывается благоприятно.

Конечно, конечно! Я приеду в Оос в пятницу тебе навстречу и уеду из Базеля в 11 часов утра. Всё очень хорошо продумано! Тем временем ты получишь моё письмо.

Пожалуйста, упакуй моё новое пальто так, чтобы я мог сразу его достать в Оосе.

Сердечно приветствую тебя и нашу дорогую мать.
С радостью
Твой
Ф. Н.

Думайте, уважаемая госпожа, что и на следующую субботу есть непреодолимое препятствие и что я не приду к Вам. К счастью, это совсем не страшно; я, собственно, обрадован и удивлён известием, что моя сестра всё же навестит меня и что завтра (в пятницу) я должен встретиться с ней в Баден-Бадене. Там мы пробудем несколько дней, — моя сестра не знает этого места, — и в понедельник вечером вернёмся сюда в Базель.

Таким образом, ничего не остаётся, кроме как пообещать, что мы оба в субботу после Троицы приедем в Лёррах.

Семестр будет очень напряжённым, я должен прочитать все свои объявленные лекции и у меня совсем нет времени на литературные замыслы.

Если бы только мои глаза выдержали!

Овербек покинул меня в понедельник и передал вам, дорогая госпожа, сердечные приветы.

Я хотел бы подарить вам новую книгу Хиллебранда из Флоренции, если бы только знал, как! Она называется «Времена, народы и люди», и в разделе «Люди» я тоже немного упоминаюсь. Он говорит так, как будет общественное мнение через 10 лет, то есть он немного опережает нынешнее мнение. Но не намного.

Мне кажется, что у меня есть что вам рассказать. И вот я пишу о Хиллебранде!

С глубоким почтением
Ваш
Фридрих Ницше.

Несколько строк, друг! Работа Стюарта и Реветта всё ещё единственная и самая ценная в этой области; однако сейчас выходит новое дешёвое издание, и действительно сомнительно, не дешевле ли оно твоего антикварного. Буркхардт советует немного подождать и обратиться к хорошим книготорговцам; итальянцы не могут удержаться от обмана.

Мне было нехорошо: очень частые боли в желудке, голове и глазах! Но теперь живём разумно, моя сестра здесь, мы живём великолепно в пещере Баумана, она в моих, я в комнатах Овербека. —

Ни строки из "Несвоевременных" № 4! Отложено на весь семестр.

Ведь ежедневная работа для всех коллегий (13 часов) вынуждает, у меня нет времени.

Шмейтцнер не нашел издателя для французского перевода. Моего № 3 продано около 350 экземпляров.

Фрау Вагнер прислала мне великолепный медальон с Вагнером, я еще не поблагодарил, также не смог написать к дню рождения, из-за глаз!

Прости же, если я прекращаю.
Как у тебя дела?
Ф. Н.

Ты что-нибудь знаешь о фрейлейн фон Мейзенбуг? Мы ее обидели? Я не получал от нее известий с нашей посылки. Очень боюсь, что история с Монодом, ты знаешь, рецензия!

Напиши ей, пожалуйста, и пообещай ей длинное письмо от меня. Сейчас я не могу.

Твое письмо, дорогой друг, я нашел по возвращении из Баден-Бадена, где встречал свою сестру; я искренне благодарю тебя за него, как и вообще всегда сижу в твоей комнате с тихим чувством благодарности; как, например, сейчас. Фрау Баумгартнер встретила нас на вокзале, и кто был в пещере Баумана, когда мы подходили к ней? Адольф Баумгартнер, сбежавший из Бонна на дважды двадцать четыре часа. Надеюсь, это не плохо на него повлияло. Наше домашнее устройство очень удачно; так как семестр начинается жестко, и все лекции читаются мной, а также педагогиум требует много усилий, то комната, в которой цветет твоя трудолюбие, по крайней мере не будет осквернена ленью, ибо я работаю каждый день с 5 до 12, а послеобеденное время заполнено уроками и коллегиями или, точнее, разорвано на клочья, с которыми я мало что могу сделать. (13 часов!) Состояние желудка и глаз очень тревожное! Вчера я был совершенно неспособен и даже не смог написать Вагнеру на день рождения. Моя сестра сделала это за меня. —

У меня есть великолепное бронзовое медальон Вагнера через фрау Вагнер; чтобы ты что-то услышал о ней, я прилагаю ее письмо. Также и Шмейцнера, о котором у тебя будут свои мысли. Я хотел бы Шм.

предложить, так как он хочет однажды способствовать индийским исследованиям, основать библиотеку хороших переводов индийских произведений, особенно философских, и я подумал, например, о Виндише и Дойссене. В моей "Несвоевременной" № 4 я не написал ни слова, не могу и не буду. Возможно, в конце семестра.

В Баден-Бадене я чуть не споткнулся о императрицу и вёл себя неуважительно. Очень уютно пообедал у Ричарда Поля. У нас здесь во всяком случае уже 184 студента, радость велика. Сегодня я был с Якобом Буркхардтом, он выглядел превосходно, познакомился с Хиллебрандом и рассказывал, что этот Хиллебр. имеет сокровище, то есть невесту или что-то в этом роде во Флоренции.

О карлсбадской литературе о купальнях см. соответствующую статью в последних номерах Augsburger Zeitung!

И теперь, мой дорогой друг, вставай, бери свою печёнку и иди!

Моя сестра и я, мы сердечно приветствуем Страдающего-Счастливого.

Пришли мне обратно письмо Шм<ицнера>, я должен скоро ответить ему.

Мои желания отстают, Вы должны уже раз простить меня, любимый мастер. Я думаю при этом о своей телесной неуверенности и слабости, и восхищаюсь Вашей бодростью, с которой Вы в последние годы пробивались через запутанность новых задач, неудобств, досады, усталости; так что я даже не имею права желать Вам в этом отношении чего-либо. (Если бы я мог лучше чему-то научиться у Вас!) У меня всегда, когда я думаю о Вашей жизни, возникает чувство драматического течения её: как будто Вы настолько драматург, что можете жить только в этой форме и, во всяком случае, могли бы умереть лишь в конце пятого акта.

Где всё стремится и устремляется к одной цели, там случай отступает, он боится, кажется. Всё становится необходимым и медным, при наибольшей подвижности: так, как я нахожу ваше выражение на прекрасном медальоне, которым я недавно был одарён. Мы, другие люди, всегда немного колеблемся, и поэтому даже здоровье не приобретает ничего устойчивого.

Теперь я хочу только рассказать, что нашёл удивительно красивое пророчество, которое я бы с удовольствием послал вам на день рождения.

Оно звучит так:

О святое сердце народов, о родина!

Всетерпеливая, как молчаливая мать-земля,

и непознанная, хотя из твоей глубины

чужие берут лучшее.
Они собирают мысль, дух от тебя,
Они охотно срывают виноград, но смеются
над тобой, неуклюжим виноградником, что ты
шатаешься по земле и дико бродишь.

Ты, страна высокого, более серьёзного гения!

Ты, страна любви!

Я уже твой,
часто я гневался, плача, что ты всегда
глупо отрицаешь свою душу.

Ты всё ещё медлишь и молчишь, задумываешь радостное дело,
которое свидетельствовало бы о тебе, задумываешь новое творение,
уникальное, как ты сам, рождённое
из любви и доброе, как ты.

Где твой Делос, где твоя Олимпия,

чтобы мы все встретились на высшем празднике?
Но как угадает твой сын, что ты,
Бессмертный, давно готовишь для своих? —

Об этом говорит бедный Гёльдерлин, которому не повезло так, как мне, и который лишь предчувствовал то, во что мы будем верить и что увидим.

Истинно, дорогой учитель, писать вам на день рождения — значит всегда лишь желать нам счастья, нам здоровья, чтобы мы могли по-настоящему разделить его с вами. Ибо я действительно думаю: это болезнь и эгоизм, таящийся в болезни, заставляют вас постоянно думать о себе, тогда как гений, в полноте своего здоровья, думает только о других, невольно благословляя и исцеляя, куда бы ни положил руку. Каждый больной человек — негодяй, читал я недавно; и чем только не больны люди! Во время своих путешествий по Германии вы, вероятно, слышали многое, например,от самой общей болезни «гартманизма».

Будьте здоровы, уважаемый мастер, и оставайтесь тем, кем мы не являемся, здоровыми.

Преданный
Ваш
Фридрих Ницше.

Воскресное письмецо, дорогой друг; надеюсь, сегодня у тебя хорошее настроение и бурные воды не бушуют внутри. У нас странная погода, почти идеальной красоты (правда, не совсем для земледельца), и я подумал, что это целое образцовое и шедевральное весеннее творение должно способствовать твоему выздоровлению. Таких нескольких майских дней в Баден-Бадене я, собственно, еще не переживал и считал их почти невозможными на немецкой земле. Теперь я пью утром в то же время, когда и ты, горячую воду, немного позже — разбавленное молоко вместе с сырым яйцом.

Вечером только суп и немного чая; при этом воздержание от кислого, солёного, жирного: я думаю, что очень приближаюсь к твоему нынешнему образу жизни, и так я снова держусь, хотя и с высшей осторожностью. Моя сестра делает мне жизнь очень лёгкой. Представь, мы собираемся с 1 октября снять квартиру и основать собственное хозяйство. Фрау Бауманн ещё ничего об этом не знает. Мы уже ищем жильё; вообще же я замечаю, что собственное, устроенное по моим меркам жилище стало мне почти необходимо, если я ещё какое-то время должен продержаться на этой земле.

На лето я вряд ли смогу приехать в Байройт или только на короткое время, ибо я должен применять горный воздух и питьевую курку для своего желудка, ничего не поделаешь. Сегодня днём мы хотим поехать в Лёррах к доброй госпоже Баумгартнер; она вспоминает о тебе с самыми сердечными пожеланиями и, вероятно, тоже напишет тебе. Адольф благополучно вернулся в Бонн. Вчера мы были у фрейлейн Кестнер и госпожи Саразин. Вечерних визитов больше нет. Семестр доставляет мне много работы. У меня в педагогиуме очень хороший класс.

Маленький Кельтерборн вручил мне великолепно переплетённую книгу на 448 тесных страниц в кварто; это греческая культура Буркхардта; и она имеет преимущества перед обработкой Баумгартнера, она богаче материалом и более упорядочена и является отличным дополнением, тогда как Баумгартнер обладает более тонким взглядом на самого Буркхардта и большим имитационным мастерством. Доктор Фукс прислал своё opus I, фортепианные пьесы на новогреческие народные песни, под названием «Эллада». От госпожи Вагнер я получил в подарок чрезвычайно выразительный бронзовый медальон с головой Вагнера.

Фестерсен спрашивает, должен ли он отправить заказанные и давно прибывшие книги тебе в Дрезден или в Карлсбад. — Если бы мы услышали что-то хорошее о Ромундте! В литературном

В "Centralblatt" постоянно предлагаются новые преподавательские должности, я удивляюсь, почему он не хватается или хотя бы не пытается схватиться. Но будет так же, как и с Санкт-Галленом.

О деле Миасковского я больше ничего не знаю. Доктор Рау хочет однажды приехать в Базель. Фрау Иммерман получила список курортов и благодарит. На этой неделе у нас в гостях Иммерманы.

Твои наблюдения о полноправных гражданах империи очень ценны для меня, я с нетерпением жду, чтобы услышать подробности устно. Вчера я читал об упразднении Берлинского пресс-бюро Бисмарком. Его слишком неуклюже обслуживали, похоже.

Прощай, мой дорогой друг. С моими и моей сестры пожеланиями и надеждами на твое здоровье

Твой преданный
Фридрих Ницше

Сегодня новые выборы в Большой совет! — Референдум по вопросу избирательного права прошел благоприятно. Сегодня также встреча в Ольтене.

Госпожа Вагнер

Рус

Медальон

Моя дорогая сестра, я хотел бы пожелать тебе спокойной ночи, но я истощён прогулкой и разговорами в нездоровой степени и нуждаюсь в отдыхе.

Наша встреча завтра состоится: профессор Хагенбах-младший пригласил нас поужинать у него в Френкендорфе, у Шауэнбурга. Таким образом, мы должны быть на центральном вокзале в 2 часа 45 минут: приготовься сразу, чтобы мы могли пойти прямо с террасы трёх королей на вокзал. Так и договорились. Спи спокойно, моя дорогая Лизбет.

Твой Ф.

Мой дорогой друг, я не пишу! Ты, конечно, уже догадался, почему; потому что мне было нехорошо. Были мучения с желудком и глазами; но сегодня я хочу порадовать тебя тем, что я тоже способен решиться на что-то радикальное. Порадовать? Бог знает, по крайней мере, радикализм и здесь имеет свой знаменитый хромой ногу. Итак: моя сестра и я сейчас заняты тем, чтобы снять здесь квартиру, купить мебель и т.д., короче говоря, чтобы начать с середины этого года существование, соответствующее моим нуждам и целительное. В собачьи дни я, конечно, не приеду в Байройт — это хромой ногу — а должен буду поехать на воды, вероятно, в Пфэфферс. Все это очень необходимо.В предвкушении этих прекрасных новшеств я действительно вздыхаю с облегчением.

Семестр довольно утомителен, так как я читаю все свои лекции. Я живу в комнатах Овербека, моя сестра — в моей квартире. В комнату Ромунда осенью переедет молодой Баумгартнер.

На неактуальные вещи у меня нет ни времени, ни сил.

Французский перевод № 3, несмотря на долгие поиски, не нашел издателя. Шмейцнер продал 350 экземпляров. Можешь предложить ему свою книгу? Это было бы для него большой выгодой. Кстати, он хотел бы издавать труды об индийском и китайском; знаешь ли ты, что посоветовать?

Я предполагаю, что Овербек сегодня заканчивает свой курс лечения в Карлсбаде. Его письма веселы, хотя вода, возможно, сильно бурлит.

Ромундт ничего не нашёл в Саксонии, теперь он обратил внимание на должности гимназических учителей в Ганновере. Мы пережили тяжёлые и переменчивые зимние недели, над домом висел злой туман; расставание было крайне тягостным и болезненным, я не хотел бы переживать подобное снова.

Мы все сидим так одиноко на своём маяке — и если бы это всегда был маяк!

Эта часть жизни сурова, ведь ещё не совсем смирился. Но видишь себя уже довольно ясно. Однако вид таков, что порой у меня слишком много мужества и надежды, и когда я затем сопоставляю это с тем, что нас окружает, и на что можно повлиять, мне кажется, что я не могу пошевелить и пальцем. Тебе тоже так бывает?

Давайте перенесём тяжёлые тридцатые, прощай, мой дорогой друг, non olim sic erit.

Твой часто и всегда
с любовью помнящий
Фридрих.

Если у тебя есть письма от Вагнера и его жены, которые принадлежат мне, пожалуйста, пришли их мне.

Только маленькое письмецо, моя дорогая мама, так как длинное сейчас не в моей власти, а именно из-за глаз. Я уже несколько дней страдаю от довольно сильного приступа моей болезни желудка; тогда голова и глаза получают свою честную долю. Это постепенно стало так плохо с этим хроническим, уже четырехлетним гастритом, так опасно и так отнимает время (ведь я почти каждую неделю теряю два дня), что я и врачи вместе со мной видим помощь только в строгой диете; но я могу соблюдать ее только в собственном хозяйстве.

Наше решение, о котором тебе написала моя помощница Лизбет, поэтому является результатом необходимости, иначе просто нельзя.

В противном случае я был бы вынужден в кратчайшие сроки оставить свою профессуру. Теперь мне кажется, что Лизабет здесь может быть очень полезной, что она многому учится; кроме того, ей здесь нравится, и у неё больше знакомых, чем в Наумбурге. Даже возможность, которая всегда так важна для тебя, что она выйдет замуж, здесь действительно больше (между нами говоря), чем, скажем, в Наумбурге. Конечно, я лишаю тебя нашей Лизабет, но мы будем часто видеться, только теперь, вероятно, чаще в Базеле, чем в Наумбурге.

Все подробности тебе напишет Лизабет; мне всё ещё слишком плохо. С самыми сердечными приветами

Твой сын
Фриц.

Ах, мой бедный любимый друг!

Какое страдальческое послание ты мне написал! Я весь день как оглушённый и рассеянный. Как же демоны тебя хватают! И при этом ещё глупая Тюхе вмешивает свои пальцы! Если бы я только мог хоть как-то облегчить твою ношу или хотя бы немного развеселить тебя. Теперь мы даже летом не встретимся, потому что надо мной властвует врач и запрещает мне Байройт. Я должен отправиться на Гурнигель под Тун и пить серные воды. Моё самочувствие очень плохое, с последнего письма у меня был тяжёлый приступ. Наверное, это что-то вроде язвы желудка, которая мучает меня уже годы.

Теперь мне приходится каждый день натощак принимать внутрь две столовые ложки раствора ляписа и жить по точному плану врача. С немалым усилием я продолжаю свои лекции. Я уже снял квартиру, где с августа буду жить вместе с сестрой.

Не могу выразить, как меня раздражает дорпатская история. Нет ли у тебя какого-нибудь желания, которое я мог бы исполнить?

Что касается летнего пребывания гамбургской семьи, я очень рекомендую

1. „Отель Segnes, Waldhäuser около Флимса в Граубюндене“, по возможности со ссылкой на моё имя. (ок. 4000 футов высотой)

2. „Климатический курорт Визен (Граубюнден), курхаус Bellevue“

3. „Бергюн в Граубюндене, отель Piz Aëla“

4. „Отель Tellsplatte около Флюэлена, на Аксенштрассе.“

Но сегодня больше ничего. С сердечной
дружбой
страдая и сострадая
Твой брат.

Я благодарю тебя, мой дорогой друг, за сердечное участие, выраженное в твоем письме. Ты получил коробочку? Сегодня я пишу только для того, чтобы объяснить свои слова о Роде. Он обещал поехать в Дерпт и определенно рассчитывал на это, поэтому отклонил приглашение в Грац, но в итоге проиграл другому кандидату с разницей в 2 голоса. Конфиденциально для тебя и Овербека. —

Мне не лучше. Большие дозы хинина. —

С сердечным
приветом твой друг.

Греческое обучение в Педагогиуме

стр. 1.

Время всего греческого обучения, которое ученик местных учреждений получает до своего ухода в университет, в настоящее время очень мало; оно охватывает три года в Педагогиуме и два года до поступления в него, по шесть часов в неделю. Следовало бы подумать, нельзя ли продлить этот срок, например, добавив высший класс, селекту; ибо обучение, которое не достигает того, чтобы внушить ученикам более глубокую склонность к эллинской жизни, и которое, наконец, не оставляет их с способностью легко читать греческих писателей, — такое обучение упустило свою естественную цель.

Немного дальше в таких случаях означает очень много дальше, а именно — достичь цели.

p. 2.

Очень сожалею, что греческий язык для медиков в нашей школе считается факультативным. Впрочем, освобождение от изучения греческого должно предоставляться лишь в самых редких случаях; ибо какой молодой человек может за несколько лет до университета с достаточной уверенностью знать, что он будет изучать именно медицину? К тому же, именно местные профессора медицины выступили с наиболее настойчивыми заявлениями в пользу греческой подготовки будущих медиков.

p.3.

Ещё одно пожелание, которое мы хотели бы высказать по этому случаю, касается введения единой и той же греческой грамматики для всех лет обучения, например, грамматики Коха.

стр. 4.

Мы требуем, чтобы ученики, чтобы считаться зрелыми, прочитали

a) 

всего Гомера

b)

три произведения трагических поэтов

c)

большое количество отобранных отрывков из платоновских диалогов

d)

также отобранные части Фукидида, Геродота и Ксенофонта

e)

речи Лисия или Демосфена

При этом перечне учитывается не только школьное, но и частное чтение учеников.

стр. 5.

Первому классу предстоит: «Анабасис» или «Эллиника» Ксенофонта. «Одиссея». В грамматическом отношении — формы и синтаксис падежей с еженедельными письменными упражнениями. Второму классу предстоит: Геродот. Ораторы. «Илиада». Синтаксис времён, инфинитива и причастия. Письменные упражнения.

Третьему классу предстоит: Трагики. Платон. Фукидид. «Илиада». Синтаксис наклонений. Письменные упражнения.

Проф. д-р Ницше.
24 июня
1875.

Мой дорогой друг, моя сестра искренне благодарит тебя за твое письмо и твою верную заботу, но я сам хочу сообщить тебе, как у меня дела. Я пережил очень тяжелое время и, возможно, еще более тяжелое впереди. Желудок был совершенно неукротим, даже при смехотворно строжайшей диете, многодневные головные боли самой сильной степени, возвращающиеся через несколько дней, часами рвота, не съев ничего, короче говоря, машина, казалось, хотела развалиться на куски, и я не стану отрицать, что несколько раз желал, чтобы так и произошло. Сильное истощение, трудное передвижение по улице, сильная чувствительность к свету; Иммерман лечил что-то вроде язвы желудка, и я всегда ожидал кровавой рвоты.

Я должен был принимать раствор ляписа в течение 14 дней, это не помогло. Теперь он даёт мне дважды в день чрезвычайно большие дозы хинина. Он хочет, чтобы я в каникулы не ехал в Байройт, я ничего об этом не говорю, можешь представить, как мне на душе. Тем не менее, я хотел бы пережить следующий год и поэтому в этом году сделаю то, что должен. — При таких обстоятельствах стало необходимостью устроиться более домашне с помощью моей доброй сестры; мы нашли жильё, недалеко от старого, и переедем туда после летних каникул. Я продолжал свои лекции и занятия, несмотря на всё, и прерывал их только в самые плохие дни, когда я всё время лежал в постели.

Куда я поеду на каникулы, зависит от успеха нынешнего курса лечения, во всяком случае, в какое-нибудь курортное место. Я очень надеюсь на новую совместную жизнь с сестрой, мы хотим постараться изобрести весьма точный образ жизни.

Что я не унываю, ты можешь видеть из того, что недавно я составил план своих лекций на 7 лет вперед. Но жизнь полна мучений. К тому же болезни имеют что-то унизительное и даже не являются несчастьем.

Хочешь ли ты подготовить в Байройте к тому, что я не приеду в июле? Вагнер будет очень сердит, и я сам тоже. Впрочем, я все же написал ему ко дню рождения, преодолевая себя, ибо мне было плохо. В этом есть что-то великолепное — как он это выдерживает.

Прощай, мой дорогой
друг.

Миасковский назначен? Я с тех пор не разговаривал с ним, он, несомненно, очень этого ждал. Впрочем, это было бы высшее время, ибо каждый здесь служащий должен за 4 месяца до начала следующего семестра (1 ноября) подать заявление об увольнении.

Да, дорогой господин доктор, если бы мне только не было так плохо! Что тут сказать, что написать! Уже несколько месяцев я нахожусь в проклятом кризисе хронического желудочного недомогания, которое начинает подрывать основы моего существования. С трудом я живу изо дня в день. Каждые несколько недель врачи пробуют что-то новое: принимать внутрь ляпис, затем снова большие дозы хинина. Какие головные боли — нет, я не хочу об этом рассказывать, поверьте мне только, что я живу с трудом и не без риска, и что при таком состоянии бремя моей профессии, и без того достаточно тяжёлое, давит вдвойне.

Я бы действительно не стал этого говорить, если бы это не было абсолютно необходимо, чтобы представить мою почти непостижимую небрежность в переписке не как преступную, а как простительную. Я действительно, в таком состоянии, не могу писать письма. Представьте только, что врачи не позволяют мне этим летом поехать в Байройт! Да что можно почувствовать при таком запрете!

Мои литературные продолжения, конечно, я бросил, я не в состоянии написать ни строчки. Для этого нужно не только здоровье, но и избыток здоровья.

Благодарю вас за вашу композицию. Что вы связываете с фортепианным инструментом! Мне такое ещё не встречалось.

Так что-то может сыграть, впрочем, только настоящий пианист, а не такой неудавшийся оркестрант, как я. —

Теперь я хотел бы вернуть вам фотографию вашего нового друга, который смотрит крепко и верно, но не могу найти её в данный момент. Так что немного позже.

Я как-то читал в газете о ваших почётных приключениях в Веймаре и надеюсь, что из этого выйдет для вас самое лучшее.

И как обстоят дела в домашнем мире? Можно ли пожелать вам счастья, а также матери и ребёнку? Мне здесь стало трудно, так холостяцки продолжать жить с этими жалкими состояниями здоровья, поэтому ко мне приехала сестра, и с августа у нас будет собственное хозяйство брата и сестры.

Мы оба приветствуем вас
от всего сердца.
Фридрих Ницше.

Моя дорогая добрая мама, всего лишь пару слов. Лизбет не сможет приехать к тебе во вторник, ещё не может, дела с прислугой всё ещё держат её здесь. Сегодня она вместе с профессором Хагенбахом отправилась на Сент-Роме, чтобы навестить госпожу Фишер. Мне всё так же плохо, и я с нетерпением жду каникул. Оскар пригласил меня самым дружелюбным и сердечным образом, но я не могу приехать, так как меня в любом случае отправят на курорт.

С пожеланием, чтобы тебе было хорошо, и с большой благодарностью за твои прекрасные письма

Твой преданный сын.

Плохое лето! Кстати, не так уж и жарко, наоборот.

Уважаемый господин профессор,

с удовольствием приму Ваше любезное приглашение на следующую субботу.

Ваш преданный
Др. Ф. Ницше

Вот, дорогой друг, письмо от фрейлейн фон Мейзенбуг к тебе, которое пришло на мой адрес, а также письмо ко мне для полного инструктажа. Ты, вероятно, иногда сообщаешь мне из своего письма то, чего нет в моем. Я необычайно рад снова услышать о нашей верной подруге после такого долгого молчания.

Спасибо, вернейший, за твое письмо, я сразу отвечаю на одно. Кто же мог так определенно сказать тебе, что моя болезнь — мигрень? Иммерман ничего не знает об этой определенности, он сам сказал мне, что экспериментирует теперь с нервами, так как предыдущее средство не помогло; если это не поможет, будет испробовано что-то новое.

Так как мне всё хуже и хуже, и особенно мучает ужасное образование кислот, и всё, кроме самого нежного мяса, превращается в кислоту, то я, по крайней мере, уже убеждён, что гипотеза о нервах ошибочна; головная боль при мигрени, как известно, односторонняя, моя же — нет, как ты знаешь. Муки в и над обоими глазами велики. —

Пусть Бог поможет Иммерману, тогда он поможет и мне. Пока что — dubito.

Ромундт — упрямец, я послал ему, чтобы немного развлечь, несколько фунтов чая и базельских лакомств вместе с книгами.

Я долго ничего не слышал, наконец выяснилось, что он сильно раздосадован, потому что по непостижимым выводам считал отправительницей фрау Баумани, написал странные письма и поставил бедную женщину в неловкое положение. При этом я написал сопроводительное письмо. Это безумие. «Над ящиком висела злая звезда», — пишет он сегодня; эта злая звезда, кажется мне, его собственный упрямый ум.

Значит, о Роде ты знаешь? Бедняга!! Я придумал способ немного его развлечь.

С Байройтом я почти согласен с тобой. Это не работает, я не могу этого вынести, оставаясь в стороне. Подожди, я еще что-нибудь придумаю.

Лучшие поздравления с характеристиками, которые твой друг Рау сообщил тебе о фрейлен Г. На этом основании я бы на твоем месте сделал все и поскорее, ибо эти качества — самые ценные и редкие у женщин. Если ты можешь положиться на Рау, то я действительно говорю: «Что хочешь сделать, сделай скорее!» —

Теперь только смейся над моими наставлениями. Ты же видишь, что я не отказываюсь от улучшения мира, когда думаю о тебе. Мужество покидает меня лишь иногда, да и то ненадолго.

С самой большой любовью и
сердечностью твой.

Мой самый прекрасный поздравительный адрес ко дню рождения, дорогая сестра, вместе с небольшим рассказом о событиях, которые коснулись твоего брата с момента твоего отъезда. Я предполагаю, что ты не стала снова жертвой нашего детского незнания в денежных делах и завершила свое путешествие по плану, также я предполагаю, что вы многое рассказывали, предлагали, придумывали и отмечали день рождения на этот раз с новыми и почти печальными чувствами. Тогда мои переживания хорошо вписываются. Я начал портить себе желудок в первый день, когда снова вошел в голову, и должен был стонать и хрипеть несколько часов ночью; каждый раз, когда акт заканчивался, я собирался с силами для нового начала.

В честь моего нынешнего лечения должен сказать, что голова у меня при этом далеко не так страдала, а также, что утром, хоть и не так бодро, как певец на третий день праздника, я мог выполнять свои обычные дневные дела. В таком состоянии я принял визит берлинского господина по имени доктор Фёрстер и довольно хорошо с ним побеседовал, хотя, возможно, не совсем подобающе. Он утверждал, что однажды был вместе с нашей дорогой матерью, в Гроссйене, если я правильно помню. Сегодня я был у госпожи Фишер, чтобы поблагодарить, а затем прогулялся с Якобом Буркхардтом ¾ часа в крейцганге Мюнстера. Каменная баня примет меня 16-го текущего месяца, мне написали.

Даже фрау Баумгартнер писала о погоде в Зелисберге; здесь всегда было жарко, как в римских банях, между тем сверкало молниями, гремело громом и шел дождь, день за днем, не улучшая воздух, который лежит на мне, как влажный фланель. Сегодня тот день, когда вступает в силу почтовое соглашение всех стран, с той же маркой, которую я сегодня отправляю тебе, я мог бы достичь Америки, Испании, азиатской России и т.д. Фрау Бауманн продолжает радовать меня бифштексами. Мои лекции — мое ежедневное утешение и вообще прекрасное изобретение. Праздник певцов у дверей, и я почти на пороге избежать его. Башня Шпален сегодня очень понравилась мне своим убранством. На площади Петра, по моим расчетам, людям, чтобы найти место, придется стоять друг на друге в два ряда, хотя в моих расчетах может быть ошибка. — Вот и вся моя история. Масляное пятно уничтожило вторую половину письма. Поэтому празднуй свой день рождения не менее счастливо и будь уверен в любви и добрых сочувственных пожеланиях твоего брата от всего сердца. Тебе и нашей дорогой матери самые дружеские приветы

Ваш
Фриц.

Теперь я еще прыгну к почтовому ящику, иначе письмо не прыгнет к тебе вовремя. Сейчас десять часов. В концертном зале звучит концерт по случаю его открытия.

Только краткий отчет, мой любимый друг. В следующую пятницу, в первый день наших каникул, я уезжаю, а именно в небольшой курорт в Шварцвальде, называемый Штайнбад, около Бонндорфа. Он предназначен специально для страдающих желудком, имеет тройную модифицированную диету и опытного старого врача. Там мы будем надеяться на всё, в том числе и на то, что в конце каникул я смогу поехать в Байройт. Не мог бы ты навестить меня там на пару дней? Как я был бы счастлив. Мне, при самой большой осторожности и воздержании, в целом стало лучше, курс хинина продолжается. Сердечная благодарность за новости из Байройта. Одно замечание! не было ли в словах госпожи В<агнер>, которые ты мне написал, чего-то холодного?

Но я могу ошибаться и, возможно, сейчас слишком чувствителен или даже ошибаюсь в своих оценках. Повода я не давал. Тем временем она получила от меня письмо. У неё, бедной женщины, голова, должно быть, полна мыслей! Кто бы мог ей помочь!

Моя сестра уже неделю снова в Наумбурге, где нужно многое подготовить, чтобы к концу каникул мы могли основать здесь наше новое домашнее хозяйство. Я очень счастлив этому повороту и с большим доверием смотрю в будущее. Мой прекрасный план на следующие 7 лет был возможен только при такой упорядоченности и регулировании моей повседневной жизни. Теперь у меня есть близкая и помощная душа рядом.

Я не убедил её ни словом, она решилась совершенно добровольно.

С Якобом Бюркхардтом я снова на добрых старых ногах, недавно он излил мне душу, мы гуляли туда-сюда в крейцганге целых ¾ часа.

Прекрасно выполненный гравюра старого Фишера пришла ко мне в подарок, работа нашего выдающегося Вебера.

Здесь уже 3 дня бушует швейцарский фестиваль певцов, с тысячами участников и большой пышностью приёма и украшений. Я, конечно, — odi profanum Männergesangs-vulgus et arceo.

С вернейшим приветом
и горячим желанием увидеть и поговорить с тобой.

Твой
Друг Ф. Н.

Да, мой дорогой Густав, если бы мне только не было так плохо и не становилось бы ещё хуже! Тогда ты сразу же получил бы мою самую сердечную благодарность за это совершенно неожиданное сообщение. Но вот уже несколько недель я во власти отчаянных желудочных и головных болей и очень нуждаюсь во всяческом снисхождении.

Твой остроумный заключительный тезис снова показывает, какой ты музыкант и как тебе удаётся самое дерзкое и свободное комбинаторное и имитационное искусство. Я на это не способен, ты это знаешь. Поэтому я не твой критик и советчик. Не хочешь ли ты попробовать обратиться к альтенбургскому музыкальному директору Рименшнайдеру?

Или с замечательным квартетистом и человеком, музыкальным директором Александром Риттером в Вюрцбурге,* которого ты, конечно, знаешь? Я хочу предложить лишь немногое. Что касается гармонизации главной темы, то с такта 9 я не совсем согласен. Что ты думаешь об этом басе?

В тактах 16, 17, 18 у меня всё ещё остаётся возражение, мне кажется, что ты не поднимаешься на высоту с полным дыханием. С до мажором в такте 16 ты забираешь половину главного эффекта такта 13, это было бы жаль! Только не так! Но здесь трудно давать советы. Я пробовал множество оборотов, но без настоящего успеха.Подумайте ещё раз над темой, от этого зависит так много!

Превосходно звучит «Очень спокойно ¾ такт», оно ближе мне лично, чем страстная раздражительность главной темы. А именно: когда начинается настоящая страсть, мне всегда жаль, что нет оркестра; я, видите ли, неудавшийся оркестрант. Кстати, переход из «Очень спокойно» в 2/4 такт не совсем удался, здесь вам придётся немного сдвинуть и подтолкнуть гармонии, возможно, с уполовинением мелодии?

Замечательны заключительные обороты на предпоследней и последней страницах с их ритмическим разнообразием.

На этом у меня всё. Прости, старый друг. Мне так плохо, что я должен просить о снисхождении. Врачи хотят, чтобы я этим летом не ехал в Байройт.

Пусть же над твоим домом царит благословение здоровья и вообще любое благословение. От всего сердца желает тебе твой старый друг.

Рекомендуя себя милости твоей очаровательной и дорогой спутнице жизни

всегда твой
Фридерикус амикус.

Действительно, мой дорогой дядя Оскар, мне тяжело, но на такое сердечное приглашение всё же приходится отвечать отказом. Когда злые болезни берут над тобой власть, то в двойном смысле ты уже не хозяин своих решений: во-первых, диктуют болезни, во-вторых — господа врачи, и можно считать себя счастливчиком, если эти два командира согласны между собой. В моём случае это небольшой курорт в Шварцвальде под руководством опытного врача, где я должен искать исцеления от своих почти невыносимых желудочных страданий; этот курорт специализируется на таких недугах, и врач тоже старый специалист — так что будем надеяться на лучшее.

От этих, конечно, очень важных соображений относительно этих специальностей отвлекаясь, этот летний отдых не предлагает мне слишком много и, во всяком случае, не то, что обещало мне ваше приглашение — сердечное любящее общение и мирное выражение среди верных людей.

Моя Лизабет этим летом снова видела нищету моего очень сложного существования и решила помочь, насколько сможет. Наше маленькое самостоятельное хозяйство принесет мне еще большую регулярность в жизни, и, кроме того — на что я возлагаю еще больше надежд — немного больше тепла и солнечного света вокруг меня. И это необходимо, чтобы подготовиться к долгой трудовой жизни. В этом отношении у вас все иначе, и, как мне кажется, вы более удачно устроили свою жизнь. Я говорю об этом только понаслышке, и теперь, когда у меня появляется возможность самым дружелюбным образом получить опыт вашего домашнего счастья, я вынужден написать письмо с отказом!

Оставайтесь ко мне добры, мой дорогой дядя, как и я всегда буду с любовью и сердечными пожеланиями помнить о вас и вашей столь восхваляемой и достойной похвалы супруге.

Ваш Фриц.
Базель, 12 июля 1875.

Дорогой друг, мне немного лучше, и в пятницу начинаются наши каникулы, тогда можно вздохнуть с облегчением. Я еду в небольшой курорт в Шварцвальде для больных желудком

Штайнабад около Бонндорфа.

Если бы я только услышал что-то о твоем облегчении, улучшении или выздоровлении или о каких-то счастливых аспектах. Приезжай в Байройт, я постараюсь быть готовым к Байройту к августу, чего я пока не могу. Если бы ты только был здесь. Мне очень важно иметь тебя снова совсем одного и совсем доверительно рядом, чтобы мы снова привыкли друг к другу и пережили и объединили длинные промежутки одиночных переживаний. Ты этого не хочешь? Так много проходит через голову и становится планом и целью и образом жизни, дальние друзья имеют так много, чему учиться друг у друга. Ты недавно получил горшок из Бозена? Он от меня, как шутка. Дорогой небеса, если бы я знал, что дать тебе лучше, чем фрукты в горчице! Это, собственно, абсурдно, ты мне это простил?

Будь здоров, мой сердечно любимый друг!

Чтобы Вы, уважаемая госпожа, не пребывали в неведении и беспокойстве обо мне, сообщаю сегодня, что каникулы у дверей, и что в следующую пятницу утром я отправляюсь в маленький курорт Шварцвальда. Мне обещали освобождение комнат к этому дню. Тем временем у меня было два серьёзных приступа моей болезни, так что я снова должен был лечь в постель. Последний раз — вчера. О певческом фестивале я не видел и не слышал ничего, как будто в это время находился на Луне или на Зелисберге. Моя сестра уже давно уехала от меня и даже написала о своей деятельности в Наумбурге.При прохладе, царящей здесь в воздухе, я думаю о вас с сожалением, ибо вам, несомненно, не избежать жары, когда вы спуститесь с горы.

Я очень благодарен вам за вашу доброту и новости о курорте; но я действительно считаю, что он недостаточно эффективен и специфичен, как говорят врачи, для моего нынешнего состояния. Прежде всего, я стремлюсь поговорить с опытным и проверенным знатоком и наблюдателем желудочных заболеваний всех видов; и такого я нахожу в этом маленьком курорте. Он называется

Штайнбад

около Бонндорфа,

Баденский Шварцвальд.

Сегодня и завтра мне еще нужно провести лекции и заняться множеством мелких дел.

Я уже рассказывал вам о своём цикле лекций на 7 лет, который я сейчас придумал? Там мы хорошенько разберёмся с господами греками.

Что я должен воздерживаться от всякой писательской деятельности на ещё более долгий срок (чем 7 лет), становится мне всё яснее; это относится к постепенно осознанным условиям моего базельского учёного существования; я пытаюсь совершить трюк, соединив это существование и моё личное предназначение так, чтобы они не вредили, а даже помогали друг другу. На это относится и тот план. Там сказано: во многом отказываться, чтобы в главном не пришлось отказываться. Вы видите: моё настроение меньше всего похоже на малодушие! Скорее на дерзость; ибо я рассчитываю на долгие жизненные отрезки, и, например, мой отец ошибся, умерши в 36 лет.

В Байрейте большая работа и хлопоты, приходы и уходы. 1 августа начинаются оркестровые репетиции. Роде, Герсдорф и, вероятно, Овербедт приедут в то же время.

Живите хорошо, глубокоуважаемая госпожа, и будьте уверены в привязанности и благодарности

Вашего преданного
Др Фридрих Ницше
от всего сердца.

Послезавтра, мой дорогой друг, я наконец отправляюсь в путь, ранним утром первого дня каникул: моя цель — небольшой курорт в Шварцвальде, специально предназначенный для больных желудком и организованный в соответствии с диетой, а также находящийся под руководством старого проверенного специалиста. Итак: «Штайнбад близ Бонндорфа, баденский Шварцвальд».

Мне всегда было плохо, каждую неделю был день, когда я должен был лежать в постели с сильной рвотой и крайне болезненной непрекращающейся головной болью. Вчера еще. Я снова один уже около 2 недель, моя сестра в Наумбурге, чтобы подготовить многое для нашего обстановки; ведь я еще не переехал, это произойдет только после каникул.

Твои поздравления пришли так вовремя, что, надеюсь, они уже оказали своё влияние на подготовку нашего переезда. Таким образом, я пишу тебе сегодня ещё, дорогой друг, в твоей комнате, за твоим письменным столом. Откуда ты получил новости обо мне? Мне, собственно, доставило некоторое злобное удовольствие узнавать из почти каждого письма, которое недавно приходит ко мне, новый факт обо мне, который был мне неизвестен. Например, господин Ницше с 1 июля живёт на Шпаленторвег 48, он определённо страдает мигренью, это зло должно быть снова устранено, и он чувствует себя хорошо. Я желаю этому господину много удовольствия, но я не имею чести знать его так хорошо, как себя.

И о себе я знаю, что всё это не так.

Праздник певцов прошёл с большой пышностью, я мало что видел и слышал, на концерте не был. Но однажды я поймал г-на Кауфмана, заставил его выступить в роли владельца некоего интересного произведения, попросил разрешения забрать его. Нет, он хочет принести его сам, непременно. «Но я уезжаю в ближайшие дни!» «Хорошо, я приду завтра». Но он не пришёл ни завтра, ни послезавтра, и я не знаю, как вытащить у него это «произведение искусства».

Я живу изо дня в день, совсем эфемерно, и радуюсь своему колледжу не потому, что он прекрасен, а потому, что он держит мои мысли вместе и избавляет меня от беспокойства, которое естественно в таком состоянии. Но я понял: даже с половиной жизненной силы можно быть профессором. И это подталкивает меня к вопросу, можно ли быть им при полной силе. На долго? Для развлечения я бы отправил тебе лисьи письма; но они стали мне уже слишком дороги. Последнее было недостаточно оплачено, стоило мне 2 франка и было снабжено 4 большими марками от него. Математический вопрос: насколько оно было толстым и тяжёлым? —

Г. Круг прислал композицию, финальную часть своего квартета.

Пиндер родился несчастным, Круг ожидает рождения. Доктор Фёрстер из Берлина приехал, чтобы познакомиться со мной. Я произвел отталкивающее впечатление своими свободными высказываниями. Я долго ругал берлинского Курциуса и художника Швинда и оба раза попал в цель, то есть туда, где у моего уважаемого гостя было сердце. — Также господин Феликс Дрэзеке, композитор, навестил меня.

Ну, старый верный, надеюсь, что ежедневно ты обретаешь новые блага от своей внутренней бальнеотерапии. Если бы я только был так разумен, чтобы пойти с тобой! Теперь ты возвращаешься как образец и пример восстановленной внутренней гармонии и находишь пещеру пустой, а меня выкуренным! Но хорошими друзьями и верными соседями мы будем и останемся!

Моя дорогая мать и сестра, с вчерашнего дня в два часа дня я нахожусь в Штайнабаде и через час познакомился с уважаемым и широко известным доктором Вилем. Сегодня утром я был у него в Бонндорфе для более точного обследования, и теперь можно назвать болезнь, от которой я страдаю.

хронический гастрит с значительным расширением желудка. Теперь этого парня нужно снова сделать послушным и маленьким, мы тщательно обозначили его прежнюю территорию и надеемся, что через некоторое время он отступит в более скромные границы.

Мой рацион питания следующий. Каждое утро самостоятельно поставленная клизма (простите, что начинаю с этого, но с этой радости начинается день!

Содержание: холодная вода)

7 часов

: 

чайная ложка карлсбадской содовой соли.

8 часов

Бифштекс 80 грамм, 2 сухарика.

12 часов

Жареное мясо 80 грамм (ничего больше!)

4 часа

2 сырых яйца и чашка кофе с молоком.

8 часов

Жареное мясо 80 грамм, с желе. —

Как после обеда, так и после ужина стакан бордо.

Таким образом: как можно меньше количества, чтобы не растягивать желудок, но всё самого лучшего качества.

Бифштексы à la Wiel вкусные и намного мягче и нежнее, чем те, что нам известны.

Место очень красиво расположено; настоящая Шварцвальдская долина и превосходный воздух, в этом нет сомнений.

Пребывание здесь гораздо более сносное, чем я думал. Здесь около 40 человек со всего мира: американцы, берлинцы, швейцарцы, южные немцы. Для меня, правда, здесь нет ничего подходящего, как сказал доктор Виль.

Из Базеля до Штайнабада можно легко добраться: от Базеля до Штюлингена на поезде, а затем почти с прямой пересадкой на почтовую карету до Бонндорфа. Я, правда, пропустил пересадку, хотя уже взял билет на почтовую карету, и поэтому должен был идти пешком; но это пошло мне на пользу (3 часа), тогда как при виде почтовой кареты мой желудок сжимался (или разжимался, как теперь кажется).

ДокторВсё почти смехотворно совпадает с тем, как я его себе представлял.

Мой желудок интересен в своём роде расширения, а именно вправо, тогда как обычно желудки расширяются в противоположном направлении.

Вот вам моё первое повествование. Беда была велика, будем надеяться, что худшее осталось позади с последними 9 неделями (в последнюю неделю ещё были 2 ужасных дня с рвотой).

С сердечной любовью Ваш
Фриц.

„Штайнбад

около Бонндорфа,

баденский Шварцвальд.“

Это адрес.

Песенный фестиваль прошёл при великолепной погоде, хотя облака выглядели очень угрожающе. Цюрихские общества победили: одно под руководством Фрица Хегара как дирижёра, другое — с композицией Хегара.

Служебное вино заказано, также как и покраска книжных полок. „Блеэрннель“ принёс 5 франков обратно.

Овербек написал очень счастливое письмо Иммерману: полное выздоровление и прекрасный успех лечения.

За день до моего отъезда ко мне ещё пришла фрау Баумгартнер, вернувшись из Зеелисберга. Напиши ей, дорогая Лизбет. Адольф тоскует по дому.

Ещё раз сердечные приветы.

Вот вы получаете от меня весточку, дорогая госпожа Баумгартнер, прямо из глубины тёмного леса, сквозь который сейчас бушует дождь (и не на минуту! я мог бы скорее написать, как тот венгерский зерновой спекулянт: «только что начался прекрасный двенадцатичасовой дождь»). Врач, из-за которого я сюда приехал, доктор Виль, старый и очень опытный, широко известный специалист по желудку, произвёл на меня очень хорошее впечатление. Само лечение, с примерно 40 людьми, кажется мне с вчерашнего дня более выгодным, потому что я тем временем получил лучшую и, главное, более спокойную комнату.

На вторую ночь я разозлился из-за безжалостного шума в комнатах на первом этаже и наконец поднял голос, вызвав всеобщий ужас и молчание. Моё самочувствие было хорошим только в первый день; вчера я пролежал в постели из-за головной боли, а сегодня чувствую себя слабым и вялым. Врач тщательно меня осмотрел и, исходя из всех симптомов и наблюдений, констатировал «хронический желудочный катарр с значительным расширением желудка». Утром я принимаю карлсбадскую соль, соблюдаю очень строгую диету (минимальное количество пищи, поэтому всё самое питательное — почти только мясо, без воды, без супа, без овощей, без хлеба —). Сегодня днём мне поставят пиявки на голову. Вот как обстоят дела на данный момент.

Общества для меня не существует. Чтобы развлечь себя по-настоящему, я занимаюсь наукой, на которую до сих пор почти не имел времени и которая заслуживает того, чтобы найти для неё время: «Торговое дело и развитие мировой торговли», а также национальная и социальная экономика.

Первое письмо, которое сюда пришло, было от госпожи Вагнер из Байройта, и уже на первой странице содержалась просьба, адресованная скорее вам, чем мне. Пожалуйста, прочитайте приложенное письмо и посмотрите, можете ли вы оказать Вагнерам запрошенную услугу. Речь идёт о заказе конфитюров из Страсбурга. Адрес госпожи В. прост:

Госпожа Козима Вагнер
урожд.Лист

в Байройте
(Королевство Бавария)

Оплата будет произведена страсбургским корреспондентом банкира Фойстеля в Байройте. Впрочем, я написал Шмейтцнеру, чтобы он отправил рукопись в Байройт госпоже В. — Если вы захотите заказать что-то ещё за мой счёт, то это будут хорошие финики, несколько фунтов, для детей, особенно для маленького Зигфрида. Однако моя посылка должна быть отдельной, иначе с оплатой возникнет большая путаница. Возможно, и у другого поставщика. — Финики мы уже хотели отправить из Базеля, но там не было хороших; да и с таможней так хлопотно.

Я причиняю вам много хлопот, дорогая госпожа? Боюсь, что да!

Надеюсь, вы услышали что-то более утешительное об Адольфе, надеюсь, вы также ощущаете хорошее последействие пребывания в Зелисберге. С этими добрыми надеждами и вообще с множеством добрых пожеланий посылаю вам свои сердечнейшие приветы.

С преданностью
ваш
Др Фридрих Ницше.

Здесь, дорогой друг, первые новости из Штайнабада.

Найден отличный внимательный врач! По крайней мере, я на это надеюсь. Само место — это приличная, богатая лесами, красивая долина в Шварцвальде; оно напоминает Флимс, но превосходит его ровными и разнообразными лесными прогулками. (Конечно, там было намного красивее, но здесь лес действительно приближается к тебе, это следует признать, особенно из-за глаз)

Моё заболевание диагностировано как «хронический гастрит с значительным расширением желудка». Это расширение, кроме того, вызывает застои крови, при которых кровоснабжение головы также оказывается недостаточным.

Сначала желудок должен вернуться в свои границы; странная диета (из самых питательных вещей, но они не должны иметь объема, то есть почти только мясо), затем карлсбадская соль и т.д. Также мне должны поставить пиявки на голову.

Моё самочувствие до сих пор было плохим, вчера я снова лежал в постели с головной болью, а сегодня я слаб и вял.

Это всё же серьёзное дело, и снова было самое время, как тогда при переломе грудины, чтобы я обратился к настоящему специалисту (причём к чрезвычайно опытному и проверенному).

Чрезмерное образование кислоты в желудке зависит от мозга и нервов, кажется; косвенно, но, вероятно, от расширения, поскольку оно вызывает застой крови. Расширение очень значительно, кроме того, интересно, потому что происходит в необычном направлении (вправо). Теперь всё ещё остаётся вопрос, что является причиной этого расширения; обычно оно возникает из-за сужения привратника опухолями. Вот! Теперь ты знаешь это точнее, чем кто-либо другой, как обстоят дела. Некоторая гипотетическая часть остаётся, но главное — расширение совершенно точно; мы обозначили прежние границы желудка точками и надеемся, что его можно будет вывести из этого положения.

Здесь около 40 человек, для меня это не компания.

Первое письмо, которое пришло, было очень сердечным от госпожи Вагнер с просьбой сделать ей заказ страсбургских конфитюров и конфет. Будет сделано! Я уже написала об этом госпоже Баумгартнер.

Тебе не удалось бы приехать сюда на субботу-воскресенье?

Железная дорога идёт до Штюлингена, а оттуда ещё 3 часа пешком.

Я, по крайней мере, уехал, и каждый день здесь ходит две почты: одна в 9:20 утра, другая днём в 3.

Но мне пришло в голову, что это невозможная поездка на два дня. Ведь это означало бы ехать туда и обратно.

Как долго ещё длится ваш семестр?

Я тайно занимаюсь, чтобы развлечься и узнать что-то необходимое: «Теория торгового дела и развитие мировой торговли». Не рассказывай никому. Это должно быть для меня лишь подготовкой к изучению национальной экономики.

Здесь почти всегда идёт дождь, но я хожу по лесу под дождём, он всегда прекрасен и спокоен.

Помня о тебе верно
Ф. Н.

Да, дорогой друг, ты опередил меня всего на немного, ибо, когда я отправил тебе своё последнее письмо, мне только потом пришло в голову, как обстоят дела с твоим временем сейчас и как ты имеешь право назвать меня неразумным «из-за моего наглого похотеть» или как звучит это прекрасное выражение в оригинале. Нет, я не отношусь к тем насилию склонным людям, которые всегда хотят быть правы и почти всегда правы, даже в дружбе; но моя необдуманность виновата в том, что я навязываю тебе то, что, как я должен был сказать себе сам, сейчас для тебя невозможно.

Я бы так хотел поговорить с тобой перед Байройтом о Байройте, ведь ты, вероятно, поедешь туда не только как Герсдорф, но и как Ницше — по крайней мере, как позволяют предположить признаки моего недомогания. Как я себя чувствую, я рассказал тебе в своём последнем письме; с тех пор мы сильно изменили диету (по моей просьбе я ем гораздо меньше — между прочим, одно из самых странных возможностей языка — я сыт по горло этим обильным мясоедением). С вчерашнего дня моя радость — прекрасный бассейн; он находится прямо рядом с садом отеля, я пользуюсь им один, другим смертным слишком холодно. Рано утром в 6 я уже там, а вскоре после этого гуляю 2 часа, всё это до завтрака.

Вчера я бродил по невероятно красивым лесам и скрытым долинам, ближе к вечеру, в течение трёх часов, и размышлял о всех надеждах на будущее. Это был взгляд счастья, которого я давно не ловил. Для чего ещё сохранён? У меня впереди прекрасная корзина работы на следующие 7 лет, и, честно говоря, мне становится хорошо на душе, когда я об этом думаю. Мы должны использовать нашу молодость и ещё многому научиться хорошему. И постепенно это станет общим жизнью и учением, снова и снова кто-то присоединяется к общине, как этим летом очень способный и рано созревший (потому что рано страдающий) ученик, студ. юр. Бреннер в Базеле.

Мне также рассказали о молодом человеке, который отправился в Австралию и предварительно запасся моими сочинениями. Я рассказывал тебе о письме князя Руди Лихтенштейна (в Вене)? Сегодня мне снова пришлось сообщить одной венской книжной лавке, что моя работа о Гомере не опубликована, они спрашивали, как уже несколько раз, от имени «преданного последователя». Ты же знаешь, что у меня теперь есть второе, проработанное и очень содержательное рукопись о греческой культуре Я. Буркхардта, подаренная мне маленьким добрым доктором юриспруденции Кельтерборном (который уже получил должность).

Теперь после каникул начинается моя домашняя жизнь и столь разумно продуманное существование и деятельность, что я еще могу чего-то достичь.

Теперь я очень занят тем, чтобы восполнить серьезные пробелы в нашем образовании (я имею в виду Пфорту, университеты и другое) на себе самом; и каждый день имеет свою маленькую норму, не говоря уже о главной норме, которая связана с колледжем. Нам еще предстоит пройти хороший путь, медленно, но всегда дальше, чтобы иметь действительно свободный обзор нашей старой культуры; и через несколько трудных наук нужно пройти, прежде всего через действительно строгие. Но это спокойное продвижение — наша форма счастья, и я не хочу больше.

С писательством, я думаю, теперь покончено на долгое время.

Но мне кажется, что мои четыре маленькие книги вполне достаточны для настоящего призыва к пробуждению и предупреждения, они предназначены для юношей и молодых стремлений. Ты читал «Le drame musical» Шюре в двух томах? Он прислал его мне и доставил мне много радости: в первом томе есть изображение греческого театра в Эгесте, во втором — внутреннее пространство Байрейта. И он понял и прочувствовал мою «Рождение», что это радость — быть таким свободным и изнутри. По моему ощущению, всё французское слишком красноречиво и, при рассмотрении таких вещей, как музыка, несколько слишком шумно и публично.

Но это ошибка языка, а не Шюре.

Дорогой друг, я действительно думаю, что не смогу приехать в Байройт, четыре недели для такого лечения сами по себе слишком коротки; если это абсолютно необходимо, я продлю их до пяти недель, только чтобы сделать всё, что обязан в таком серьёзном деле. Но осенью, не так ли, я снова увижу тебя в Базеле? Сколько всего можно будет рассказать! И ты будешь рад моему кабинету! Сердечные поздравления на твой путь!

Я следую за тобой в верной любви
как твой друг
Фридрих.

Расположение Бонндорфа: имей в виду Донауэшинген, ближайшую железнодорожную станцию. Оттуда до Лёффингена 3 часа на почтовой карете, оттуда до Бонндорфа 2 часа пешком. Там же находится Штайнабад. Это сообщение как исправление моих указаний в последнем письме, но ни в коем случае не как приглашение приехать! Да не пойми меня неправильно, дорогой друг.

Это была бы отличная идея, дорогой господин доктор, если бы вы захотели однажды навестить меня в моём лесном уединении.

Решитесь смело и свободно; добраться сюда легко, вам нужно только быть в Базеле утром в 6 часов 10 минут на Баденском вокзале. Вы берёте билет до Штюлингена; там вы встретите почтовую карету, которая едет в Бонндорф, и к полудню мы будем вместе. В целом мне было плохо до сих пор, но вчера днём я всё же с настоящим счастьем бродил по лесам три часа.

Вы также найдёте речное купальня. —

Так что вы ещё раз красиво приглашены

от вашего преданного
Др Фридрих Ницше.

Моя дорогая мать и сестра.

Вот новые новости обо мне. После последнего обследования доктора Виля расширение желудка уже уменьшилось. В целом я чувствую себя лучше, чем в первые дни, но у меня все еще есть катар желудка, что проявляется в плохом вкусе во рту, особенно по утрам, и чувстве усталости. Мой аппетит отсутствовал несколько дней, так что из моего меню были исключены мясные блюда на обед и ужин. Я много гуляю по лесам и прекрасно развлекаюсь, так что у меня еще не было скучного часа; размышляя, обдумывая, надеясь, доверяя, то в прошлом, то еще больше в будущем, так я живу и действительно восстанавливаюсь.

За ваши письма я благодарю от всего сердца; сегодня я обращаюсь с просьбой, которая касается прилагаемой нотной тетради. Наумбургский соборный сторож должен как можно скорее сделать для меня очень хорошую копию, чтобы я мог иметь её в руках по возвращении в Базель; наше мирное братское совместное проживание должно быть освящено этой музыкой. Сторож должен писать очень чётко, использовать действительно хорошую и подходящую нотную бумагу и, в частности, следить за тем, чтобы отдельные системы не были слишком плотно расположены друг над другом. Я помог себе в рукописи, пропуская каждый раз одну систему; возможно, он поступит так же, если не найдёт другой, более подходящей нотной бумаги. Но он должен сделать свою работу действительно хорошо и не допускать ошибок.

Пожалуйста, моя дорогая Элизабет, это поручение для тебя.

С госпожой Бауманн у меня переписка, которая касается приобретения клизмы и принимает весьма смехотворный оборот. Она прислала мне очень глупый инструмент, который я сразу же вернул обратно. —

Госпожа Вагнер написала, как и госпожа Баумгартнер, которая сегодня вместе с сыном в Бонне. Затем Герсдорф. Маленький доктор Кельтерборн хочет меня здесь навестить. Большое письмо от доктора Фукса (обошлось мне в 2 франка, хотя он наклеил на него 4 грошовых марки) пришло еще до моего отъезда.

У нас постоянно дождливая погода, холодно, но я хорошо устроился и таскаю с собой целый гардероб вещей. —

На всем вашем труде и творчестве, покупках и упаковке, а также на двух окороках, о которых пишешь ты, моя дорогая мать, да почиет мое благословение. Особенно же на твоем прибытии в Базель, моя Элизабет. Это мое утешение — думать, что если до сих пор мне было плохо, то теперь, по крайней мере, здесь поставлен засов.

Преданный вам
Фриц.

Сегодня, дорогой друг, я думаю, вы соберетесь в Байройте, и я буду отсутствовать среди вас! Это невозможно, хотя я иногда втайне верил — что однажды внезапно окажусь среди вашего круга и наслажусь общением с друзьями! Сегодня, в середине моего отпуска, я могу сказать это с уверенностью. Только что я имел долгую беседу с доктором Вилем, а вчера снова лежал в постели с сильной головной болью и должен был мучиться от сильной рвоты днем и ночью. Легко узнаваемое одно зло, расширение желудка, мы боролись в течение двух недель лечения с довольно удачным успехом. Желудок уменьшился.

Но с нервным расстройством это может быть долгая история. Здесь нужно быть строгим в методе лечения и не терять терпения! У меня было несколько действительно хороших дней, свежая прохладная погода, и я бродил по горам и лесам, всегда один, но я даже не могу выразить, как приятно и радостно это было! Я бы не осмелился произнести, какие надежды, вероятности и планы я тогда обдумывал с самой точной ясностью! Затем почти каждый день был отмечен добрым, любящим письмом; я всегда думаю с гордостью и волнением о том, что вы принадлежите мне, мои дорогие друзья! Если бы только можно было подарить немного счастья!

Больше всего меня мучают забота и уныние, когда я вижу, что ни на что не способен и вынужден пустить дела на самотёк, как бы жестоки они ни были. И тогда мне иногда кажется, что я сам немного счастливчик и до сих пор избегал самых суровых ударов судьбы. Особенно я ещё не испытал на себе глупостей и злобных уловок судьбы и совсем не достоин считаться среди действительно несчастных. Итак: я хотел сказать, что у меня, собственно, есть немного счастья, которым можно поделиться. Если бы я только знал как! И особенно как облегчить твои страдания, мой бедный друг!

Или знать тайну, чтобы принести великое облегчение!

Сегодня воскресенье, и вокруг в саду сидят многие бонндорфцы и пьют пиво, воздух веет совсем чистый от лесов, и время от времени раздается ужасная бляшная музыка, которая, с дозой в 2 часа расстояния, возможно, более терпима и может напомнить о лесном роге.

У меня здесь нет ни одного человека, и я веду совсем благородную независимую жизнь. Доктор Виль хочет завтра раз приготовить со мной еду, он знаменитый думающий кулинарный художник и автор широко используемой, переведенной на все языки диетической кулинарной книги.

Вчера он прочитал мне лекцию об эмалированной железной посуде и новой мясорубке, и так я узнаю что-то для своего нового хозяйства.

Я прилагаю курьез, который пришел ко мне неделю назад из Вюртемберга; он отличается известной вюртембергской элегантностью чувств и выражения. Письмо от Ромунда оставило у меня раздраженное настроение, как и он сам, не был одушевлен ничем лучшим.

(Сейчас блестящая музыка гремит самым нелепым образом; откуда только люди берут такую плохую музыку! Я никогда не слышал ничего подобного, это не марш, не танец, а старомодное и вместе с тем отвратительное бормотание, оставшееся с прошлого века)

Итак, Ромундт рассказывает о своей прежней работе, «которая сводится к иллюстрации шопенгауэровского Ничто

(как раз музыка прекращается, и бонндорфцы аплодируют!)

в конце мира как воля и т.д., самого смелого, самого трудного и самого истинного слова, которое, по моему мнению, сказал нам Шопенгауэр». Меня это крайне раздражает, это старая глупость — цепляться за хвост философии и именно его иллюстрировать! И какая наглость нужна, чтобы хотеть и пытаться увидеть и проиллюстрировать там, где Ш. перестал видеть вообще.

— Затем он пишет, что его ученик Шенкель «сообщил ему о его позорном отступничестве к Беку в Тюбингене». Ну, это не удивительно, только Р. не должен так быстро брать в рот слово «позорный». Я не считаю отступничество от философии Ромундта позорным, даже если это отступничество к Беку в Тюбингене. Этот студент Шенкель просто перешел от неясного попа к ясному и заявленному попу. — Но больше всего меня разозлило, что он совсем не встретился с нашим Овербеком и не проявил такого желания приветствовать его теперь, после его выздоровления. Это действительно выглядит как плохая совесть, и в самом деле, кажется, он снова совсем отбросил добрые намерения при своем отъезде.

Ведь он пишет — я надеюсь, что учителя дадут мне время продвигать моё дело. Я надеюсь на противоположное и желаю, чтобы его строжайше удерживали от его дела, дело теперь уже не так безобидно, оно портит его характер, и мы должны теперь опасаться этого! — Зима с домашними страданиями Ромундта была для меня как ужасный сон, всё перевернулось во мне, и я наполнился горчайшим недоверием, и не оправился от этого абсурднейшего опыта.

Фрау Баумгартнер, лучшая мать, которую я знаю, писала мне несколько раз с самой нежной заботой.

Ваш сын Адольф пережил тяжелые и отчаянные недели, кажется, что военные дела довели его почти до крайности, так что госпожа Б. поехала в Бонн, чтобы немного утешить его. Способ, которым она это сделала, и как она об этом рассказывает, подобен солнечному свету; это очень добрая душа.

Везде отчаяние! И у меня его нет! И я все же не в Байрейте! Как это рифмуется, понимаешь? Я почти не понимаю. И все же я больше трех четвертей дня мысленно там и ношусь, как призрак, вокруг Байрейта.

Ты не должен бояться соблазнить мою душу, расскажи только немного, дорогой друг, я часто дирижирую на своих прогулках целые части музыки, которые знаю наизусть, и при этом бормочу. Передайте Вагнерам самые теплые приветы! Прощайте, дорогие друзья, мое письмо местами стало немного коллективным. От всего сердца любит вас ваш

Ф.

Здесь Шюре? Я хочу ему написать. Какой у него адрес? И какой адрес у фрейлейн фон Мейзенбуг?

Сердечная благодарность, дорогие друзья Овербек и Герсдорф, за ваши письма! Я наслаждался ими утром после карлсбадской воды, во время лесной прогулки, время от времени делая глоток. Ты, дорогой друг Роде, приходил днем на молочный кофе вместе с Шмейтцнером и Ашером!

Вы каждый раз, глубокоуважаемая госпожа, доставляли мне истинную радость; и Ваше последнее письмо о поездке в Бонн я прочитал с волнением, восхваляя Вашего счастливого сына и твердо убежденный, что самое опасное не имеет власти над человеком, где такая любовь оберегает и утешает его. Я также написал Адольфу; Вы не поверите, в каком уютно-радостном свете зима восходит перед моей душой, которая придет через несколько месяцев. Впервые я чувствую себя как бы защищенным; я получил богатое приращение любви и благодаря этому стал более защищенным и не таким легко уязвимым и беззащитным, как это было до сих пор в судьбе базельского изгнания.

Вы не должны думать, что я когда-либо в своей жизни был избалован любовью, я думаю, вы и сами это заметили. Нечто смиренное я ношу в себе с самого раннего детства в этом отношении. Но, возможно, я этого и не заслуживал. Теперь же я имею это лучше, в этом нет сомнений! Иногда я больше удивляюсь этому, чем радуюсь, это так ново для меня. Теперь во мне растет многое, и с каждым месяцем я вижу некоторые вещи о своей жизненной задаче более определенно, не имея еще смелости сказать об этом кому-либо. Спокойный, но вполне решительный шаг за шагом — вот что гарантирует мне, что я еще довольно далеко пойду. Мне кажется, что я родился альпинистом.

— Посмотрите, как гордо я могу говорить. —

Моя болезнь больше меня не тревожит, а лишь вынуждает в будущем придерживаться определённого образа жизни, в котором нет существенных ограничений. Я, правда, снова пролежал день в дурной базельской манере в постели, в тот день, когда мои друзья собрались в Байрейте — для меня это был очень определённый знак не прерывать лечение. Так что я остаюсь здесь ещё на две недели. Значительное уменьшение расширения желудка установлено. Но и доктор Виль теперь, как и Иммерман, больше склоняется к нервному расстройству желудка, которое всегда является затяжным делом.

За ваши хлопоты о байрейтских ртах и желудках и от меня — сердечнейшая благодарность. Это было, конечно, гораздо сложнее, чем я думал!!— Разве моя сестра снова в Базеле? Почтовые услуги здесь не очень хороши, но ваш опыт с железной дорогой стыдит меня как немца.

Перевод Платона Гроте я все же прошу немного обдумать. Труд чрезвычайный, вопрос, будет ли во Франции это произведение воспринято как необходимое и приятное, очень спорный, и затем — что является главным — Гроте в основном ссылается на греческий текст Платона; и здесь всегда важно не только понимать английский Гроте, но и иметь под рукой лежащее в основе греческое Платона — тяжелая и утомительная задача даже для филологов! Иначе это произведение, конечно, давно было бы переведено на немецкий. —

На сегодня прощайте, уважаемая госпожа, и примите сердечные уверения в моей верной преданности и благодарности.

Ваш
Др Фридрих Ницше.

Овербек чувствует себя очень хорошо, он, как и Роде и Герсдорф, находится в Байройте.

Моя дорогая верная Элизабет, ты, значит, вошла в наш дом. Пусть это будет к добру, для тебя и для меня и для всех, кто нас любит!

У меня нет бумаги для писем, ты видишь это. Прими как есть, придётся многое принимать как есть.

Письмо нашей матери, которое я получил сегодня днём, сообщило мне о твоём прибытии и о событиях твоего путешествия. Тем временем я спросил у госпожи Баумгартнер, как у тебя дела. Ведь ты не должна сейчас быть обременена нуждами в письмах, когда и так всё остальное так тяжко ложится на тебя. Я думал сегодня об организации и получении мебели с железной дороги, и меня пробрала дрожь! Если бы ты только уже преодолела это!

Антиквар нот в Хайльбронне предложил мне за стопку нот 12 марок.

Постыдно! Я рассчитывал на более чем вдвое больше. Но я принял. —

Фрау Бауманн прислала мне клизму — простите! — по моей просьбе. Я вернул её, потому что нашёл бесполезной. Фрау Бауманн прислала её мне снова: за это время она не стала полезнее, у неё просто конструктивный дефект. Доктор Виль и я вместе её изучили и пришли к тому же выводу. Я был немного раздражён задержкой; теперь я наконец достал новую откуда-то ещё. — Не говори об этом фрау Б., она имела добрые намерения, но не повезло с делом. Ты должен был бы прочитать переписку по этому поводу! — Принялся ли за это Домтюрмер? Надеюсь. —

Ты видишь, я всё ещё здесь и не в Байройте!

И у меня есть причины остаться здесь, потому что, по секрету, я еще не замечаю никакого прогресса, недавно снова пролежал день (в конце июля) в постели в ужасной базельской манере, то есть с головной болью и частыми приступами рвоты. Расширение желудка почти прошло, это безобидная сторона дела. Но настоящее недомогание желудка должно быть где-то еще, доктор Виль теперь сам, как и Иммерман, считает, что это нервное расстройство желудка. Он говорит, что это что-то длительное, и я считаю себя счастливым, что теперь могу думать об упорядоченных домашних условиях. — Знаешь, ужасное перекисление еще совсем не прошло.

—

Кстати, погода прекрасная, лес благоухает, я много гуляю, беседую наилучшим и благороднейшим образом, а именно — с самим собой. — Давайте не будем говорить в Базеле о расширении желудка, ведь Иммерман его не распознал. Не так ли? —

Доктор Виль говорит, что машины для приготовления бифштексов есть у каждого жестянщика; затем он очень рекомендует мясорубку (Клоппс — главное блюдо для больных желудком!). Кроме того, мы должны завести только эмалированную железную посуду для кухни. Он дает лучшие и дружелюбнейшие наставления и очень заботится о кухонных делах здесь. —

Письма от фрау Баумгартнер, Овербека, Ромундта, Герсдорфа, Роде. — Разве Мемель уже отправил все книги? Надеюсь. — Маленький Кельтерборн навестил меня здесь. Я должен остаться здесь до 15-го, в воскресенье. Хотя мне очень хочется, я даже не могу выразить, как? приехать к тебе. Пока что — мои сердечнейшие приветы

Преданно твой брат.

Быть среди больных в целом очень противно, я расскажу тебе прекрасные вещи!

Тогда нужно быстро отправить маленькое письмо, моя дорогая добрая мама, чтобы оно застало тебя еще в Наумбурге. Прежде всего, мою сердечную благодарность за все хлопоты, которые ты из-за меня теперь имела, за размышления, ловкость и талант к обустройству, который в конце концов хвалит не только столяр. Я думаю с большой радостью о своей теперь взрослеющей домашней обстановке в Базеле и каждый день все больше понимаю, как это необходимо. Потому что с моим желудком это долгая история (как сам говорит доктор Виль); расширение желудка — это нечто незначительное, в этом отношении лечение также имеет успех. Но в отношении сильного закисления желудка я едва ли вижу прогресс. Недавно я снова пролежал день с сильными головными болями и обильной сильной рвотой в постели. Доктор

В конце концов, Вилль, как и Иммерман, всё же считает, что причина кроется в нервном расстройстве желудка, то есть связана с головой.

В остальном я не могу желать ничего лучшего в отношении лесного воздуха и прогулок по лесу, также ем с аппетитом, только почти сразу после этого чувствую кислоту. — Только длительная, строго регулируемая домашняя диета может мне помочь, за пару недель мало что сделаешь, и поэтому устройство базельского домашнего быта просто необходимо.

Кажется, что в последние 6 лет в Базеле я был сильно перегружен, и теперь страдаю от этого. Зачем в 24 года принимать профессорство! Но я действительно надеюсь, что с этого момента всё пойдёт намного лучше, и уже заранее обязан нашей дорогой Лизбет самой тёплой благодарностью.

На этом я исчерпал свой последний клочок бумаги, желаю тебе, моя дорогая мама, от всего сердца спокойной ночи

как твой преданный сын
Фриц.

Я написал нашей Лизбет. Самые дружеские приветы Оскарам.

Адрес должен быть полным: Штайнабад близ Бонндорфа, Баденский Шварцвальд.

Я приеду к тебе уже в четверг днём. Сердечные приветы.

Брат.

Вы испытали страдание, дорогой и бедный господин доктор, и по справедливости те, кто вас любит, должны попытаться доставить вам радость. Но как это иногда трудно! Часто хочется просто замолчать, чтобы не пришлось ничего сообщать, ведь сообщение обычно снова содержит крупицу страдания. Мы оба не в Байройте, видите ли, здесь больше, чем крупица; и каждое письмо, которое я получаю от своих друзей Герсдорфа, Овербека и Роде, находящихся там, вызывает у меня болезненный спазм — пока я, наконец, не говорю себе: «Счастье, что только другие могут быть там». Но тогда я снова вспоминаю о вас!

Там всё же не все «другие», и моё утешение весьма неполно!

Дела шли плохо, я замечаю это по тому, как отношусь к своим великим планам и к связи моей жизни. На этот раз я был так подавлен, что почти без планов решил жить только от сегодня до завтра. Здесь я снова научился быть смелее — самая осторожная жизнь в каком-то смысле может быть самой смелой в отношении главного. И так я живу и буду жить, очень осторожно и очень смело в главном; и даже не смерть пугает меня больше всего, а только больная жизнь, где теряешь causa vitae.

Здесь, бродя по горам и лесам — всегда один и всегда лучшим образом развлекаясь — я много думал о вас, о вашей странно трудной для понимания истории страданий в вашей жизни; я спрашивал себя, отчего же так получается, что на том, что вы создаёте и делаете с самоотверженностью и добром, не покоится благосклонность и радость других, так что всё правильно-совершённое как бы ранит вас обратно.

Die Geschichte Ihrer „Logik der Hände“ quält mich, wenn ich an sie denke (ich habe, erinnere ich mich recht, selbst dazu beigetragen, Sie nach der Vollendung jenes Werks zu quälen, statt Sie zu erfreuen) Ebenso gedachte ich wieder Ihrer Präliminarien; dadurch, dass Sie dieselben als Dissertation herausgaben, haben Sie einen Ihrer schönsten Pfeile verschossen, ich kann es nicht anders nennen und ärgere mich, weil ich immer noch glaube, dass der Gedanken-Inhalt dieser Schrift als einer ästhetisch-kritischen kaum seines Gleichen habe. Auch alles, was Sie dem Frit<z>sch für das Wochenblatt übergeben haben, war dort wie verzaubert und konnte Ihnen nicht einmal die verstehende Sympathie der Musiker sichern.

Теперь я ломаю голову над тем, с чем связан этот странный вид неудач. Не сердитесь, если я вспомню слова Листа о настойчивых друзьях — мне показалось, что некоторая пылкая настойчивость, нежелание ждать, лишили вас многих успехов. Не стоит показывать судьбе, чего вы хотите; пять минут спустя она сама с такой готовностью предложит вам это. «Быть готовым — это всё», — говорится, кажется, у Шекспира. Но, возможно, то, что я здесь говорю с такой мудростью, — не более чем теория, выведенная из жизни, довольно богатой счастливыми случаями?

Но вы можете мне поверить, что это полностью соответствует моему глубочайшему убеждению — лелеять дело годами и не показывать виду, а затем, когда оно попадает в мои руки, принимать его; я был «готов». В этом «лелеянии» ещё не возникает собственно желания, мне просто не хватает вашего огня. Это лишь как представление, условно воспринимаемое: «тебе было бы блаженно, если бы —»; вы вряд ли поверите, какие великие и прекрасные представления такого рода я ношу в себе, к которым внезапно буду готов. —

Теперь одна мысль. Освободите же свои прелиминарии от их бескровного существования у Фрица и создайте из них что-то новое. «Письма о музыке доктора

Карл Фукс» — вот что стоит перед моей душой, ибо у вас есть редкое право задуматься о том, в какой мере письмо может рассматриваться как истинная художественная форма. (Аристотель считался у древних классиком прозы не из-за тех сочинений, которые дошли до нас, а лишь благодаря своим диалогам и письмам) Мы же, прочие смертные, не имеем права публиковать письма — иначе мы были бы аффектированными глупцами и хотели бы это публично демонстрировать. — В эти письма вы вкладываете свои размышления о отдельных мастерах и шедеврах, оказывая тем самым нам, простым смертным, величайшую услугу и проявляя любовь! Диалектический ход вашей «Критики музыкального искусства» в последнюю очередь должен был напоминать академические манеры.

Если вы хотите представить себе аудиторию перед душой, то только не профессоров, а, скажем, байрейтских товарищей, которые сейчас там и в следующем году составят весьма необычную «хорошую компанию».

Ваше обращение с Лотце (вместе с некоторыми новыми замечаниями о Гервинусе, если позволено попросить) могло бы в дополнение показать, что вы также хорошо владеете саблей в фехтовании. —

Всё дружелюбно обдумать! Я далёк от того, чтобы навязывать какой-либо совет, но иногда случается, что говоришь то, что другой уже имел на языке — и это всегда приносит небольшую радость.

Я сказал вам, как сильно я желаю доставить вам радость.

Веймарские письма — ах, как хорошо я мог всё себе представить, особенно Листа — отправлены по указанному адресу.

Что вы скажете на то, что почта почти все ваши письма в Базель обрабатывает как «недостаточно оплаченные»? При этом я жалуюсь, что марки, которые вы на них наклеили, вообще не учитываются, а значит, потрачены впустую. За последнее письмо, например, с меня потребовали ещё 2 франка. Вас не раздражает, что я об этом упоминаю? Любимое небо, дай нам быть свободными духом, всё остальное оставь себе.

Преданный вам, всегда
ещё как пациент, и
нуждающийся в терпении, а также
рекомендующий его
Ф. Ницше.

С завтрашнего дня я в Базеле у доброй сестры

Высокоуважаемая подруга

это не неблагодарность, а необходимость заставила меня так долго молчать, в это вы, надеюсь, охотно поверите. Я не знаю ничего лучше, чем думать о том, как в последние годы я становился все богаче любовью; и при этом ваше имя и ваше верное глубокое расположение всегда приходят мне на ум в первую очередь. Если же у меня теперь нет возможности доставить радость тем, кто меня любит, да и сама вера в это, то я чувствую себя беднее и обездоленнее, чем когда-либо — и в таком положении я находился. Мне было так безнадежно на душе из-за моего здоровья, что я думал, мне придется теперь прятаться и, как в жаркий душный день, лишь еле-еле пробираться под тяжестью и гнетом.

Все мои планы изменились после этого, и меня всегда охватывала боль при мысли: твои друзья ожидали от тебя большего, теперь им придётся оставить свои надежды и не получить награды за свою верность. — Знаете ли вы это состояние? Сейчас я снова преодолел его, но не знаю, надолго ли — однако я снова делаю план за планом и пытаюсь привести свою жизнь в связное целое — я не делаю ничего с большим удовольствием, ничего с большим рвением, как только я снова остаюсь один. В этом у меня есть настоящий барометр для моего здоровья.

Наш брат, я имею в виду вас и меня, никогда не страдает чисто физически, но всё пронизано глубокими духовными кризисами, так что я даже не представляю, как мог бы поправиться одними лишь аптеками и кухнями. Я думаю, вы знаете и верите в это так же твёрдо, как и я, и я говорю вам нечто совершенно излишнее!

Секрет нашего выздоровления — обрести некоторую жёсткость кожи из-за большой внутренней уязвимости и способности страдать. Снаружи нас, по крайней мере, не должно так легко задевать и ранить; по крайней мере, меня больше ничего не мучает, как когда огонь охватывает с обеих сторон — изнутри и снаружи. — Моё домашнее уютное гнёздышко, устроенное доброй сестрой, которое я узнаю в ближайшие дни, должно стать для меня такой новой твёрдой жёсткой кожей; меня радует мысль о том, чтобы укрыться в своей раковине. Вы знаете, что к вам и некоторым немногим я всегда с любовью протягиваю свои щупальца — простите за животное выражение.

Желаю вам и всем, кто вам дорог, всего наилучшего

Ваш всегда преданный Фридрих Ницше.

Мой дорогой друг Овербек, каждый раз, когда приходит байрейтское письмо, меня охватывает получасовая судорога; мне всегда кажется, что я должен вскочить, всё бросить и броситься к вам! На своих прогулках я часто слышу что-то о «жидком золоте» того оркестрового звучания, как о самой чудесной искушении, и тогда всегда чувствую себя безмерно обделённым. Моё единственное настоящее утешение — знать, что вы там; так легко могло случиться, что никого из нас там не было бы, да, что мы едва ли знали бы, какое счастье там можно найти. Но ты расскажешь мне, хотя я уже сейчас чувствую себя очень глупо со своими вопросами «как же это звучало?и это?" происходит.

С моим лечением я приложил некоторые усилия, и сначала из этого вышло не так много. Тем не менее, я хотя бы узнал что-то полезное и ценное для дальнейшей диеты и познакомился с проницательным врачом, который является революционером в медицинской сфере и вместо рецептурных книг предлагает научно обоснованную кулинарную книгу для домашней кухни — мысль, которая кажется мне одновременно простой и трудной для реализации.

Я всегда был сам по себе и редко решался на совместные прогулки. Однако я посетил крупнейшую пивоварню Германии, Ротхаус в Шварцвальде, с глубокими гранитными подвалами, а также уделил внимание свиноводству и сыроварению.

Прошу нашего друга Герсдорфа любяще адресовать приложенные письма, что можно сделать, обратившись к госпоже Вагнер. Одно из них — фрейлейн фон Мейзенбуг, другое — господину Шюре в Париже. Я думал найти это имя среди чужестранцев и гостей. Письма можно прочитать, если вам этого захочется.

В ближайшие дни я отправляюсь домой, моя добрая сестра тем временем обустроила мой дом и ждет меня.

От всего сердца желаю облегчения всем скорбящим и подтверждения всем надеющимся

преданно
твой Ф. Н.

Уважаемый господин,

однажды это была чистейшая неловкость, совсем не знать, по какому адресу я мог бы выразить вам свою благодарность, а затем глубокое физическое недомогание, от которого я теперь пытаюсь избавиться в маленьком курорте Шварцвальда — оба эти обстоятельства могут служить мне оправданием, если я так необычайно поздно говорю вам, как радостно вы меня удивили своим значительным подарком. Не только меня; я сразу же назову вашу выдающуюся соотечественницу, госпожу Баумгартнер-Кёхлин, которая получила вашу книгу от меня и через меня выражает вам свою благодарную почитание.

Фрау Баумгартнер восхищалась силой и ораторской оригинальностью вашего французского выражения; и я вместе с ней наслаждался великим ритмом всего обширного произведения, я бы сказал, художественным распределением высоких и низких тонов в экономике вашей книги. Если вы уделили некоторым аспектам моих сочинений ваше глубочайшее участие — вы так любезны, указывая на это в книге и письме — то в вашем согласии и вашем плодотворном участии я нашел опровержение сомнению, которое нередко мучило меня: не лишил ли я себя, благодаря монологической манере моих сочинений, лучшего, что может пожелать автор — передаваемости своих взглядов и их продолжения, роста в чужих душах.

Но как так получилось, что мы не смогли сказать это в Байройте? Мы оба надеялись на это и, как кажется, оба значительно обманулись в возможном? Я хочу лишь предположить, что это не болезни удержали вас от того, чтобы собрать прекраснейшую награду за ваше глубокое духовное усилие — байройтскую награду.

Не приедете ли вы хоть раз через Базель? Я до сих пор сожалею, что ваш тогдашний визит должен был так абсурдно совпасть с приступом моего телесного страдания.

Возможно, теперь я могу скорее обещать здоровье и возможность более близкого и доверительного общения.

Желаю вам всего наилучшего, глубокоуважаемый господин, и верьте в преданность

Вашего
Др. Фридрих Ницше.

Ты горячо ожидаем, любимый друг! Моя старая квартира, совсем рядом с нынешней, будет твоим пристанищем. Там мы наконец снова соединим наши души — я невыразимо радуюсь этому! Ты найдёшь меня более полным надежд, чем в прошлые годы, всё так же увлечённым педагогико-антропологической страстью в голове и сердце, и, кроме того, более здоровым.

Мне кажется, что мы, как истинно нуждающиеся и тоскующие, наконец снова встретимся, как будто есть многое, что нужно сказать, почувствовать и исцелить. — Как раз сейчас, в прекрасной переписке, ко мне дошёл мой гимн дружбе. Теперь ты приезжаешь, и всё должно пройти гимнически, даже если не на фортепиано.

От всего сердца твой.
Ф. Н.

Шпаленторвег 48.

Уважаемый господин

чтобы Вы видели, как я помню о Вас и хотел бы выразить Вам свою благодарность за Ваше доброе письмо, я пишу Вам сегодня о том, что я смог узнать на индийско-китайской территории. Очень способен к оригинальным переводам с санскрита, а именно к переложению на немецкий важных и интересных буддийских текстов, должен быть

господин доктор философии Эдуард Мюллер, в Базеле, Санкт-Альбан-Форштадт 16.

Также доктор философии Лефманн, приват-доцент в Гейдельберге (который сейчас переводит Лалита Вистара, нечто очень прекрасное!) есть ли у него уже издатель? — но он еврей и, говорят, имеет против себя многое.

Для китайского языка как переводчик совершенно замечателен профессор доктор

Шотт в Берлине, член академии. —

Надеюсь, ваше лечение атропином прошло к вашему удовлетворению; я прошел тот же курс, когда писал или, вернее, диктовал работу о Штраусе; тогда я вообще не мог читать и писать.

Моё самочувствие лучше. Возможно, я смогу предложить вам что-то в не слишком отдалённом будущем.

Пожелайте мне здоровья и светлых осенних дней, и тогда что-то будет готово, чему вы немного обрадуетесь. Но обещать ничего не могу и не хочу.

Преданный вам
Др. Ф. Ницше.

Здесь, мой бедный, горячо любимый друг, привет от меня и вместе с тем то, что с твоим адресом дошло до меня (письмо с почтовым штемпелем Бруннен я вскрыл, чтобы вложить его в этот конверт, ты простишь; у меня нет больших конвертов). Вскоре после твоего отъезда пришло письмо, которое я сразу отправил по адресу Риббека и которое, вероятно, у тебя в руках.

Мне плохо с позавчерашнего дня: рецидив в самой прекрасной форме, ощущения, как в Штайнабаде, рвота и т.д. Но я скоро снова преодолею это; я не мог надеяться выздороветь сразу, и кто может!

Я думал вчера о тебе и о себе, когда читал, что самое суровое средневековье — это мужской возраст, нечто совершенно варварское, где ты находишься в подвешенном состоянии между глупцом и мудрецом. Именно в это средневековье, и притом в самое его сердце, привела тебя Тристан; и это было действительно очень варварски — требовать от тебя этого даже сейчас!

Но теперь ты благословлен благословением несчастья, и мы, другие, должны только думать о том, чтобы дать тебе лучшее и показать, что еще есть, даже если это будет самое насильственное.

Возможно, мы не совсем умелы в выборе; я даже не могу сказать, как несовершенным я себя чувствую, дорогой друг, когда думаю о твоей боли и любви: словно я — отвратительная смесь глупца и мудреца и поэтому сейчас так мало могу тебе помочь, потому что я не являюсь ни тем, ни другим полностью.

Если тебя хоть как-то могло бы утешить присутствие друга, пусть и бесполезного для твоей настоящей нужды, то подумай, пожалуйста, о том, чтобы приехать в Базель в начале зимы. Мне страшна твоя одиночество, как и тебе самому. И здесь, вдвоём, мы хотя бы найдём утешение в искреннем разговоре и привычке друг к другу, и на этом, возможно, можно будет построить что-то ещё. Я благодарю тебя от всего сердца за твой визит, ты снова доказал мне своё доверие, любовь и целостность сердца, и именно сейчас! Как я благодарен тебе за это!

С самыми сердечными пожеланиями приветствую тебя вместе с моей сестрой

Твой друг Ф. Н.

Здесь Вы получаете, высокоуважаемая госпожа, четыре тетради из "Кольца Нибелунга". (К сожалению, при виде этих тетрадей вспоминаешь, что издатель Вагнера не видел разницы между оперными текстами и стихами Вагнера!)

Прошлая неделя прошла для меня плохо, я был болен с первого дня, и мне пришлось провести четверг и пятницу в постели. Сейчас слабость! В следующее воскресенье я, вероятно, ненадолго уеду из Базеля вместе с Овербеком, но только на три дня. Мне хочется увидеть Пилатус и кое-что обдумать с Овербеком, о чем никто ничего не знает и не будет знать.

На этой неделе я надеюсь еще увидеть Вас.

С глубоким почтением также от имени моей сестры

Ваш
Др. Ф. Ницше.

Мой любимый друг, вчера закончился семестр, мой тринадцатый семестр, и с сегодняшнего дня начинаются четырнадцать дней каникул. Я бы с удовольствием совершил короткое пешее путешествие, потому что осенью меня всегда тянет еще раз увидеть Пилат до наступления зимы; чем дольше я нахожусь в Швейцарии, тем более личным и дорогим становится для меня этот горный массив; но на улице ужасно сыро и по-ранне-ноябрьски, я должен буду ждать или отказаться — как так часто бывает в жизни. Все же замечаешь, что двадцатые годы остались позади.

Определённое разочарование, но такое, которое побуждает к собственной деятельности, как свежий осенний воздух, сопровождает меня почти изо дня в день.

Таким образом, пока что с помощью моей сестры я обосновался дома, и это хорошо получилось. Так я, наконец, с тринадцати лет снова в более уютной обстановке, и чем больше ты изолируешься от всего, что радует других, тем важнее, чтобы у таких, как мы, была своя крепость, откуда можно наблюдать и где жизнь не кажется такой суетной.

Мне, возможно, повезло больше, чем многим другим, благодаря счастливому характеру моей сестры, который прекрасно гармонирует с моим темпераментом; наша ницшеанская натура, которую я с радостью нахожу и у всех братьев моего отца, находит радость в одиночестве, умеет занимать себя сама и даёт людям больше, чем требует от них. При этом она прекрасно мирится с жизнью мыслителя и учителя — к чему, в конце концов, чувствуешь себя приговорённым.

К этой похвале моей начавшейся домашней жизни я прибавляю похвалу твоему решению или, скорее, сердечное выражение моей радости от того, что вижу тебя убеждённым и решительным заключить хороший брак.

Но обязательно в этом осеннем сезоне заверши все дела поездкой в Берлин, чтобы привести их в порядок и завершить. Я советую тебе это только с желанием, чтобы ты не слишком долго страдал от самого ужасного элемента жизни — неопределенности.

Могу ли я надеяться, что если ты навестишь меня до начала твоего семестра, то принесешь хорошие новости? В противном случае я боюсь, что новый берлинский зимний сезон может серьезно угрожать твоим планам. — Но в этом я мало что понимаю.

Наш друг Роде, который всегда тянется к горшку несчастий жизни и обычно вытаскивает оттуда что-то горькое, был здесь у меня и в конце сказал, что это единственное место на земле, где он еще чувствует себя как дома.

О страшном положении, в котором он находился, я не хочу ничего говорить в письме; он был поражен письмом отца дамы в особенно уязвимом месте и сильно мучился. Он уехал отсюда в Мюнхен и там слушал "Тристана", с чрезмерным волнением. В ближайшие дни он, вероятно, будет в Ростоке, где примет участие в собрании филологов и прочитает доклад "о новелле у греков". — В этом общении с Р. я получил больше, чем во всех предыдущих, он был в редкой степени доверчив и любвеобилен, так что мне было искренне приятно быть ему чем-то в этой абсурдной ситуации, теперь, когда его жизнь вертится вокруг маленькой девочки — небо убережет тебя и меня от подобной судьбы!

—

Скоро вернётся и наш Баумгартнер, он станет жильцом моей прежней квартиры. Разнообразно наставленный и поученный, он возвращается домой, пережив немало несчастий: так, недавно он очень опасно упал со своим любимым конём, сам ещё отделался, но коня пришлось сразу застрелить.

С И. Буркхардтом всё всегда хорошо. Вчера я услышал, что он в Лёррахе высказался обо мне своему доверенному старому другу, очень благожелательно, мне даже не хотели сказать, как именно. Только одно я узнал: он сказал, что базельцы больше не получат такого учителя.

Сейчас снова подходят к нашему летнему расписанию каникул.

В худшем случае возможно, что Байройтские фестивали в следующем году и в последующие годы не увидят меня; разве что мне дадут однажды отпуск на несколько дней. Но может быть и лучше, чем до сих пор: если, например, весь август будет установлен как время каникул. Как бы то ни было, я уже позабочусь о том, чтобы не быть полностью обманутым, как в этом году.

С моим здоровьем я связываю хорошие надежды, если я продолжу новый образ жизни, который я установил по совету доктора Виля с начала каникул. Я ем каждые 4 часа: в 8 часов яйцо, какао и сухари, в 12 часов бифштекс или что-то другое из мяса, в 4 часа суп, мясо и немного овощей, в 8 часов холодное жаркое и чай. Рекомендую всем!

Здесь достигнуто равновесие, при котором не приходится страдать от лихорадки переваривания обычных обедов.

Однако бывают рецидивы моей желудочной болезни; и мне нужно иметь очень много доброй воли, чтобы поправиться. —

Благодарю за отправку писем, которые я отправил в Байройт; оба прибыли, и с обеих сторон пришли ответы. —

Очень хорошие новости от Ромунда! Как я рад! Пришло письмо с полным изменением настроения, как от выздоравливающего. У него больше дел и забот, чем когда-либо в жизни, но он чувствует благотворное воздействие и сам говорит, что в нём должно было что-то перевернуться.

Он — учитель гимназии в Ольденбурге и до сих пор вёл весь греческий курс в младших и старших классах, а теперь получит немецкий для старшего класса. И это получается! Его адрес: на имя госпожи Оберюстицрат Менке, Петерштрассе 17, Ольденбург в Великом герцогстве.

Миасковский, значит, на Пасху едет в Хохенхайм, дело, таким образом, решено, после того как долго висело в воздухе.

Мой адрес: Шпаленторвег 48.

Дорогой друг, литературой я не занимаюсь, отвращение к публикациям растёт с каждым днём. Но если ты приедешь, я прочту тебе что-то, что доставит тебе радость, что-то из непубликуемого размышления № 4 под названием «Рихард Вагнер в Байройте». — Прошу сохранять молчание.

Прощай, мой вернейший
и любимый.
Твой Ф. Н.

Лучшие пожелания также от моей сестры.

Пожалуйста, передай привет твоим глубокоуважаемым родителям. — Будь доброго мужа. Ты можешь им быть.

Дорогой друг, как выздоравливающему, желаю тебе счастья. Ты едва ли поверишь, как я был рад твоему последнему письму: так же сильно, как огорчило меня твое предпоследнее, которое я получил в Штайнабаде; я не ответил, потому что боялся только усилить твою тоску. Но теперь все иначе, и нужно быстро ответить, чтобы сказать тебе, что мы думаем о тебе с радостью и любовью и сами чувствуем, что выздоравливаем от тревожных забот, когда видим, как ты пишешь такие добрые, свежие, оживленные письма.

Кажется, ты попал в преподавательскую среду вполне достойным образом; несколько лет ты, конечно, будешь очень тяжело ощущать трудности этой профессии: но это хорошо, если ты достаточно мудр, чтобы воспринимать это как очищение. Впрочем, я уже сейчас думаю, что ты не так отчаянно думаешь о своей способности быть учителем, как думал здесь.

Здесь многое изменилось. Овербек, свежий и прекрасно восстановленный, прибыл сюда. Случайно в то же время по другой дороге приехал Роде, с которым, однако, дело обстоит иначе. Он сильно пострадал от сложной любовной истории и не так легко будет излечен водолечением, как Овербек. —

А.

Баумгартнер скоро будет освобождён, а пока ему пришлось пережить многое, в том числе он опасно упал со своей прекрасной лошадью, сам остался невредим, но был вынужден сразу же застрелить лошадь. С ноября он займёт моё прежнее жильё в Баумансхёле.

Тем временем, а именно с июля, я переехал в новое жильё и полностью обставил его сам, Шпаленторвег 48, в новом доме; у меня весь первый этаж и часть второго: в сумме 6 комнат, а также кухня, подвал и чердак; также нанята хорошая служанка. Здесь я и живу вместе с сестрой. Моё состояние здоровья потребовало столь радикальных перемен. Только благодаря новому образу жизни я смогу снова встать на ноги.

Я чувствую себя невыразимо лучше, чем раньше, тебе следовало бы только увидеть меня сидящим в моем рабочем кабинете, чтобы оценить наши таланты в обстановке.

Я начал цикл лекций на 7 лет, сейчас зимой я читаю из него «религиозные древности греков». Это совершенно новые курсы; они занимают меня полностью. Не жди «несвоевременных размышлений», это мой совет. Мне тошнит от всего публичного! — Правда, за это время что-то почти готово, не «филологи»; но, как сказано, не для публики. Mihi scribo. Aliis vivo.

Я. Буркхардт, говорят, сказал обо мне: «такого учителя базельцы больше не получат». Этим я горжусь. —

В Байрейте я не был, не мог поехать, как бы судорожно меня ни тянуло, когда я слышал что-то оттуда. Вместо меня там были, как мои представители, Овербек, Роде и Герсдорф.

С нашими приветствиями и пожеланиями соединяются приветы от фрау Баумгартнер, которую я вчера навестил.

Живи хорошо и теперь хорошо отдохни, чтобы встретить храбрую зиму.

Преданно
твой
Фридрих Ницше.

Мой любимый друг, с самыми сердечными пожеланиями счастья и благополучия я сопровождаю событие, о котором ты сегодня так приятно меня удивил.

Пусть в этом ребенке родится для тебя хороший сын и для всех нас — достойный человек. «Благороден будь человек, полезен и добр» — с этим надежным приветствием мы хотим встретить его на пороге жизни.

Я рад, что твоей дорогой жене хорошо и что ты не должен покупать счастье этого события тяжелыми заботами.

Оставайся ко мне добр и принимай сердечный привет

от меня и моей
сестры, которая с
августа живет со мной и устроила мне отдельное хозяйство.
Преданный тебе
Фр. Ницше.

Бог знает, мой любимый друг, в каком свете ты на этот раз видишь утро своего дня рождения! Если день кажется тебе серым, даже ужасным, подумай хотя бы немного о том, что ты для меня, что ты для нас, и будь из глубины нашей души благодарен небу за то, что ты жив. Раздели хотя бы раз радость с теми, кто любит тебя, если ты сам из себя умеешь извлекать только горе и уныние. Возможно, однако, день встречает тебя другим лицом, более радостным, я совсем не знаю, что с тобой произошло за это время; и поскольку я чувствовал и до сих пор чувствую себя совершенно неспособным дать тебе какой-либо совет, то я тем не менее не совсем разучился надеяться, и именно так, как надеялась твоя любовь — что все помрачения рассеялись, все сомнения устранены и что твоему благородному храброму духу соответствует такое же настроение, такая же храбрость.

Об твоей филологической лекции Овербек пока ничего не смог сообщить мне из газет (я уже три четверти года не читаю газет). Я думаю, ты пришлешь мне лекцию? По крайней мере, я бы очень обрадовался.

Странным образом я почти всегда забываю, что мы познакомились как филологи; с тех пор у нас появилось так много общего, что я едва ли сохраняю наше изначальное сходство. Недавно я был почти пугающим образом напомнен о том, что человек есть и что он может именно сейчас, когда слишком сильно погрузился в пожирающее предвосхищение будущего, чтобы не упустить из виду все нынешние возможности; мне рассказали кое-что из суждения Я. Буркхардта обо мне (он высказался в Лёррахе перед совершенно доверенным врачом). Среди прочего он сказал: «такого учителя базельцы больше не получат». Это относится к моей деятельности в педагогиуме: то есть к обычной...

Школьный учитель — это действительно то, к чему я пришёл, почти случайно, ибо до этого момента я служил этой должности только из чувства долга и без всякого самосознания, и даже без радости. Возможно, мне удастся так же случайно, почти во сне, стать филологом; я настолько переполнен общими нуждами, что занимаюсь филологией почти как ремесленник, то есть как делом, которым можно и нужно заниматься в любое время, не особо задумываясь.

Моё размышление под названием «Рихард В.в Байройте“ не будет напечатано, оно почти готово, но я далеко отстал от того, что требую от себя; и поэтому оно имеет для меня ценность лишь как новая ориентация по самому трудному пункту наших прежних переживаний. Я не стою над этим и вижу, что мне самому ориентация не вполне удалась — не то чтобы я мог помочь другим!

На тот же пункт, но не в такой степени проработки, я пришел к размышлению весной под названием „Мы филологи.“ Придет время, когда мы будем жить вместе дольше и вникать друг в друга, тогда я многое тебе расскажу: все это пережито мной самим, и поэтому оно с трудом отрывается от меня.

Я говорю это, потому что часто после встречи с тобой упрекаю себя в том, что не поделился с тобой достаточно. Это не недостаток откровенности, ты это знаешь.

Тем временем я был на Бюргенстоке с Овербеком; последние гости и единственные жители! Часто вспоминая о тебе. Это не место для тоскующих, покой может свести с ума.

15-го текущего месяца фрейлейн фон Мейзенбуг, по возвращении из Парижа, будет у меня. Возможно, и Герсдорф; который недавно сообщил мне о своей теперь твердой намерении помолвиться в Берлине. Мы хотим от всего сердца высказать наше благословение.

Мой любимый друг, не забывай меня в своей нужде, не забывай, что в воде печали есть несколько балок.

И если это не балка, то всегда рука друга, за которую ты можешь ухватиться, как бы ни сложилось.

Я вижу снаружи лежащий синий спокойный холодный осенний день.

Прощай, дорогой друг, и будь уверен в моей дружбе.

Также приветствует моя сестра с самыми сердечными пожеланиями.

Твой Ф. Н.

Ромундт доставил мне величайшую радость своими сообщениями. Он как будто выздоровел и чувствует себя так: за это ему пришлось сильно потрудиться в качестве учителя (греческий в секундах I и II, немецкий в прима). Это было во благо.

С большим сожалением, моя дорогая добрая мать, я услышал, что ты снова отложила свой визит в Базель. Мы живем здесь так подходяще для нас, что ты засмеешься, когда увидишь это. Здесь царит такое спокойствие, какое должно быть в доме умственного работника: как будто постоянное безветрие. Единственные неприятные перемены — это мои приступы болезни (к сожалению, я снова провел свой день рождения в постели, со всеми старыми симптомами). Но если не считать этих злых гостей, мы получаем много радости от наших гостей, как, например, от Герсдорфа. Кажется, Лизабет и я, мы идем рядом, как две хорошие лошадки в упряжке, и не причиняем друг другу вреда; скорее, наоборот.Теперь ты всё увидишь.

С самой сердечной благодарностью я принял твои поздравления; я сам постепенно всё больше отказываюсь от того, чтобы в своих желаниях для себя вдаваться в частности, а стараюсь лишь как можно лучше использовать то, что меня постигает, будь то здоровье или болезнь, дождь или солнечный свет. Если хочешь получить знание о жизни, то его можно почерпнуть из всего и каждого, и тогда почти перестаёшь желать.

Однажды у нашей входной двери появилось такое огромное количество фруктов и таких прекрасных фруктов, что мы не могли на них наглядеться, но зато могли очень хорошо наесться; впервые я снова осмелился есть фрукты, и это пошло мне на пользу. В остальном, конечно, я всё ещё должен быть очень осторожен, и по хорошим, или скорее плохим причинам я очень боюсь сильно обожжённого ребёнка и очень боюсь огня. Но это изменится, и, надеюсь, когда ты приедешь сюда, ты уже застанешь меня в этом счастливом изменении.

Зима здесь у дверей, у нас уже несколько недель была пасмурная и беспокойная погода.

Дяде Оскару и его доброй жене наши самые дружеские рекомендации.

Будь здорова, моя дорогая мать, и прими сердечную благодарность твоего сына

Фриц.

Дорогой господин доктор, я был слишком рад Вашим психологическим наблюдениям, чтобы воспринимать Ваше «посмертное инкогнито» («из наследия») так серьезно. Просматривая кучу новых книг, я недавно нашел Ваше сочинение и сразу же узнал некоторые из тех мыслей как Вашу собственность, и то же самое произошло с Герсдорфом, который недавно процитировал мне из прежних времен: «уметь уютно молчать вместе должно быть большим знаком дружбы, чем уметь уютно разговаривать вместе, как говорил Рее». Таким образом, Вы живете во мне и моих друзьях, и ничего мне не пришлось так сожалеть тогда, когда я держал в руках Вашу так высоко мною ценимую рукопись, как то, что из-за сильного заболевания глаз я был вынужден полностью отказаться от написания писем.

Я далек от того, чтобы позволить себе хвалить Вас, равно как и не хочу обременять Вас какими-либо «надеждами», которые я, возможно, на Вас возлагаю. Нет! Если Вы никогда не опубликуете ничего другого, кроме этих духобразующих максим, если это сочинение действительно Ваше наследие и останется им, то пусть будет хорошо и правильно: кто живет так самостоятельно и идет своим путем, имеет право просить, чтобы его оставили в покое с похвалами и надеждами.

Я лишь хотел бы обратить ваше внимание на то, что в случае намерения опубликовать что-либо, вы всегда можете с уверенностью рассчитывать на моего издателя, господина Э. Шмейцнера в Шлосс-хемнице. Я говорю это именно потому, что единственное, чему я не радовался в вашем труде, — это последняя страница, на которой подряд красуются произведения господина Э. фон Гартмана; сочинение мыслителя не должно даже в малейшей степени напоминать о произведениях лжемыслителя.

С наилучшими пожеланиями для вашего телесного благополучия и просьбой принять мою благодарность за то, что вы вообще предоставили свои максимы общественности — чем вы показываете, что духовное благополучие ваших ближних лежит вам на сердце,

пребываю и остаюсь
ваш
Фридрих Ницше.

Мой дорогой друг, я пишу, чтобы сказать тебе, что не могу писать; альп переутомления сидит рядом со мной и каждые несколько недель также на мне: тогда я болезненно и слизисто отступаю в свою спальню, как тебе известно. Если всё идёт хорошо днём и никакое непредвиденное несчастье не хватает меня, я успеваю закончить дневную работу и затем вытягиваю все четыре конечности. Главный курс — 10 человек, дополнительный курс — 6 человек, семинар — 10 человек, и действительно много доброй воли и даже больше таланта, чем раньше.

Я больше не хожу в гости; когда я утомлён, моя сестра читает мне что-нибудь Вальтера Скотта. Величайшее восхищение Робин Гудом!

Сегодня день рождения верного Овербека.

Два молодых музыканта из Лейпцига приехали сюда в университет как почитатели моих сочинений и слушают лекции у Овербека и меня. Мои каникулы следующим летом назначены с 15 июля по 13 августа. Я мог бы многое увезти с собой, если бы мне только разрешили доступ к репетициям! Возможно, я также смогу на несколько дней найти замену.

Если бы я только дожил до этого! Меня иногда охватывает ужас, работа слишком велика.

Прости, что так много говорю о себе.

Ещё одно: не мог бы ты, возможно, одолжить мне сейчас немного, 100 талеров, или, в крайнем случае, 50. Обещаю вернуть к Пасхе 1877 года, а также выплачу 5 процентов процентов.

Так что новое устройство, которое у меня теперь есть, делает расчёты на первое время немного сложными, я не хотел бы никого другого, кроме тебя, просить об этой услуге. Прости!

Тебе может быть лучше, чем мне, дорогой друг. Я искренне желаю этого, и действительно, думать о своих друзьях — это единственное, что ещё хоть как-то примиряет меня с существованием, которое иначе всегда кажется мне бессмысленным. Эта суета! эта спешка! Эта наивная вера каждого человека, что вокруг него вращаются солнце и весь мир! Я полон таких наблюдений и хотел бы смеяться, если бы только мог.

Твой преданный
Фридрих Ницше.

Моя сестра приветствует тебя вместе со мной от всего сердца.

Ах, дорогой друг, я не знал, что тебе сказать, молчал, боялся и заботился о тебе, я даже не хотел спрашивать, как у тебя дела, но как часто, как часто мои самые сострадательные мысли обращались к тебе! Теперь всё стало так плохо, как только возможно, и только одно могло бы быть хуже: если бы дело не имело той ужасающей ясности, которую оно теперь имеет. Самое невыносимое — это сомнение, призрачно-полуреальное: и это состояние, по крайней мере, снято с тебя, под которым ты здесь так ужасно страдал. Что же нам теперь делать! Я ломаю голову, чем бы теперь мог помочь тебе хоть в какой-то мере.

Долго я воображал, что тебе предложат перемену места, что, конечно, очень важно, и тебя пригласят в Фрайбург-им-Брайсгау. Но потом мне показалось, что об этом даже не подумали. Тогда, конечно, издание твоего труда остаётся самым целебным делом — это не без некоторой радости и, во всяком случае, увлекает размышления, к тому же это занятие постоянное и, возможно, поможет тебе пережить эту ужасную зиму. Расскажу тебе, как у меня дела. Со здоровьем не так, как я, собственно, предполагал, когда добился полного изменения моего здешнего образа жизни. Я ложусь в постель раз в две недели или три на 36 часов, совсем измученный, так, как ты это знаешь.

Возможно, со временем становится лучше, но я всегда думаю, что ещё никогда зима не давалась мне так тяжело. День проходит так мучительно, из-за новых лекций и так далее, что к вечеру я уже полностью лишён всякой радости жизни и, честно говоря, удивляюсь, как же всё-таки тяжело живётся. Кажется, всё это мучение не стоит того, ни себе, ни другим не приносишь пользы соразмерно тому горю, которое причиняешь себе и другим! Так думает человек, которого не терзают страсти — правда, и не радуют они его.

В часы отдыха для глаз моя сестра читает мне вслух, и почти всегда это Вальтер Скотт, которого я охотно назову вместе с Шопенгауэром «бессмертным»: настолько мне по душе его художественное спокойствие, его анданте, я хотел бы порекомендовать его тебе, но твой дух не всегда поддаётся таким средствам, которые действуют на меня: потому что ты мыслишь острее и быстрее меня; а о воздействии романов на душу я и вовсе не стану говорить, тем более что ты и так вынужден помогать себе своим собственным «романом». Но, возможно, ты прочтёшь ещё раз «Дон Кихота» — не потому, что это самое весёлое, а потому, что это самое суровое чтение, которое я знаю; я взялся за него на летних каникулах, и всё личное горе показалось мне очень малым, да, достойным того, чтобы над ним совершенно бесстрастно смеяться и даже не корчить при этом гримас. Всякая серьёзность и всякая страсть и всё, что трогает сердце человека, — это донкихотство, хорошо это знать для некоторых случаев; в остальном же обычно лучше этого не знать.

Герсдорф собирается на рождественских каникулах сделать шаги к помолвке. Друг Круг обзавёлся мальчиком, доктор Фукс приглашён воспользоваться на следующий год одним циклом Байройтских представлений по патронажному билету моей сестры.

Две молодые хорошие музыкантки и композиторши изучают здесь этой зимой, чтобы послушать мои лекции, это друзья Шмейцнера, я стараюсь подтолкнуть издателей и ориенталистов к публикации Трипитаки буддистов. Доктор Дойссен проводит всю зиму вдохновляющие лекции о Шопенгауэре, каждую неделю 3, в Аахене, перед более чем 300 постоянными слушателями. Баумгартнер теперь изучает здесь под моим руководством филологию. В моем филологическом семинаре у меня 13 человек, частично очень одаренные люди. Мой ученик Бреннер болен и должен был уехать в Катанию; я передал ему приветы для фрейлейн фон Мейзенбуг. Доктор Рее, очень преданный мне, написал замечательную книжечку, «Психологические наблюдения».

Наблюдения» сделать анонимными, это «моралист» с самым острым взглядом, нечто совершенно редкое по таланту среди немцев. Сочинение Арнима «Pro nihilo» было для меня поучительным. Вагнеры остаются в Вене до конца января. Я живу совершенно уединенно, со своей сестрой, и доволен, как отшельник, у которого нет больше желаний, кроме того, чтобы было бы очень хорошо, если бы это когда-нибудь закончилось.

Ну прощай, живи сносно, дорогой друг, думай, что мы здесь о тебе всегда так думаем, как будто могли бы этим дать тебе почувствовать нашу дружбу. К сожалению, это не так, и поэтому довольствуйся этими жалкими строками. Моя сестра и Овербек шлют тебе самые сердечные приветы, и я остаюсь твоим

Друг Ф. Н.

Вчера, мой любимый друг, пришло твоё письмо, а сегодня утром, в самом начале тяжёлой рабочей недели, твои книги: вот и остаётся быть добрым духом, когда у тебя есть такие участливые и любящие друзья! Действительно, я восхищаюсь прекрасным инстинктом твоей дружбы — надеюсь, это выражение не покажется тебе слишком животным — что ты как раз наткнулся на эти индийские изречения, в то время как я с растущей жаждой в последние два месяца обращался к Индии. Я взял у друга Шмейцнера г-на

Widemann английский перевод Sutta Nipáta, нечто из священных книг буддистов; и одно из твёрдых заключительных слов сутты я уже взял в обиход: «так странствую я одинок, как носорог». Убеждение в ничтожности жизни и обманчивости всех целей так часто овладевает мной, особенно когда я лежу больной в постели, что я жажду услышать об этом ещё больше, но не перемешанное с еврейско-христианскими речениями: к которым я настолько привык с отвращением, что должен остерегаться несправедливости.

Как обстоят дела с жизнью, ты можешь понять из приложенного письма нашего невыразимо страдающего друга Роде; не стоит привязываться к ней сердцем, это ясно, и все же, как можно выдержать, если действительно больше ничего не хочешь! Я имею в виду, что желание познавать остается последней областью воли к жизни, как промежуточная зона между желанием и нежеланием, кусок чистилища, насколько мы с неудовлетворенностью и презрением оглядываемся на жизнь, и кусок нирваны, поскольку душа таким образом приближается к состоянию чистого созерцания. Я упражняюсь в том, чтобы разучиться спешке желания познавать; от этого страдают все ученые, и из-за этого они упускают великолепное успокоение от всего приобретенного знания.

Теперь я всё ещё слишком сильно зажат между различными требованиями моего долга, чтобы не впадать, против воли, в эту спешку слишком часто: постепенно я всё наладить хочу. Тогда и здоровье станет более устойчивым; я не обрету его, пока не заслужу, пока не найду состояние своей души, которое как бы обещано мне, состояние здоровья, когда она сохраняет лишь одно стремление — стремление к познанию, а от остальных влечений и желаний освобождается.

Простой быт, строго распланированный распорядок дня, отсутствие раздражающей честолюбивой или общественной суеты, совместная жизнь с моей сестрой (благодаря чему всё вокруг меня становится совершенно Ницшеанским и странным образом успокаивается), осознание того, что у меня есть замечательные, любящие друзья, владение 40 хорошими книгами из всех времён и народов (и ещё несколькими не совсем плохими), неизменное счастье найти в Шопенгауэре и Вагнере наставников, а в греках — ежедневные объекты моей работы, вера в то, что отныне мне не будет недоставать хороших учеников — вот что составляет мою жизнь.

К сожалению, добавляется хроническая мука, которая захватывает меня почти два полных дня каждые две недели, а иногда и дольше — ну, этому должно прийти конец.

Позже, когда ты основательно и обдуманно устроишь свой дом, ты сможешь рассчитывать и на меня как на долго остающегося гостя; я часто оживляюсь, представляя твою будущую жизнь, и думаю, что смогу быть полезен тебе и в твоих сыновьях. Мы, старый верный друг Герсдорф, до сих пор делили друг с другом хороший кусок юности, опыта, воспитания, склонностей, ненависти, стремлений, надежд, мы знаем, что радуемся друг другу от всего сердца, даже просто сидя рядом, я думаю, нам не нужно ничего обещать и клясться, потому что у нас есть очень хорошая вера друг в друга. Ты помогаешь мне, где можешь, я знаю это по опыту; и я думаю обо всем, что меня радует: «как будет радоваться Герсдорф!» Потому что, чтобы сказать тебе это, у тебя есть великолепная способность к сорадованию; я думаю, она даже реже и благороднее, чем способность к состраданию.

Ну, прощай и вступай в свой новый год жизни таким, каким ты был в старом, я не знаю, что еще пожелать тебе.

Таким образом, ты приобрёл своих друзей; и если ещё есть умные женщины, то ты не будешь долго

„блуждать в одиночестве, как носорог.“

Преданный тебе
Фридрих Ницше.

Сердечные приветы и поздравления от моей сестры. Мои рекомендации твоему уважаемому отцу.

Я отправил тебе программу Рютимейера, надеюсь, она дошла.